йте, Лев Глебович, милости просим. Он был в
сорочке и подштанниках, золотистая бородка слегка
растрепалась,-- оттого, верно, что он песенки выдувал,-- и в
бледно-голубых глазах так и металось счастье.
-- Вы вот поете,-- сказал Ганин, сдвинув брови,-- а мне
это мешает спать.
-- Да входите же, голубчик, что это вы, право, на пороге
топчетесь,-- засуетился Алексей Иванович, неловко и ласково
беря Ганина за талию.-- Простите великодушно, если мешал.
Ганин неохотно вошел в комнату. В ней было очень мало
вещей и очень много беспорядка. Один из двух стульев, вместо
того, чтобы стоять у письменного стола (той дубовой махины, на
которой была чернильница в виде большой жабы), забрел было в
сторону маленького умывальника, но на полпути остановился,
видимо спотыкнувшись об отвернутый край зеленого коврика.
Другой стул, что стоял у постели и служил ночным столиком,
исчезал под черным пиджаком, павшим на него словно с Арарата,
так он тяжело и рыхло сел. На дубовой пустыне стола, а также на
постели, разбросаны были тонкие листы. На этих листах Ганин
мельком заметил карандашные чертежи, колеса, квадраты,
сделанные без всякой технической точности, а так, кое-как, ради
препровожденья времени. Сам Алферов в своих теплых
подштанниках, делающих всякого мужчину, будь он строен как
Адонис и изящен как Бруммель, необыкновенно непривлекательным,
уже опять расхаживал среди этого комнатного бурелома, щелкая
ногтем то по зеленому колпаку настольной лампы, то по спинке
стула.
-- Я страшно рад, что вы наконец ко мне заглянули,--
говорил он,-- сам-то я не в состоянии спать. Подумайте,-- в
субботу моя жена приезжает. А завтра уже вторник... Бедняжка
моя, представляю, как она измучилась в этой проклятой России!
Ганин, который хмуро разглядывал шахматную задачу,
набросанную на одном из листов, валявшихся на постели, вдруг
поднял голову:
-- Как вы сказали?
-- Приезжает,-- бойко щелкнул ногтем Алферов. -- Нет, не
то... Как вы про Россию сказали? -- Проклятая. А что, разве не
правда? -- Нет, так,-- занятный эпитет.
-- Эх, Лев Глебович,-- остановился вдруг посреди комнаты
Алферов.-- Полно вам большевика ломать. Вам это кажется очень
интересным, но поверьте, это грешно с вашей стороны. Пора нам
всем открыто заявить, что России капут, что "богоносец"
оказался, как впрочем можно было ожидать, серой сволочью, что
наша родина, стало быть, навсегда погибла. Ганин рассмеялся.
-- Конечно, конечно, Алексей Иванович. Алферов помазал
ладонью сверху вниз по блестевшему лицу и улыбнулся вдруг
широкой мечтательной улыбкой: -- Отчего вы не женаты, дорогой
мой. А? -- Не пришлось,-- отвечал Ганин.-- Это весело? --
Роскошно. Моя жена-- прелесть. Брюнетка, знаете, глаза этакие
живые... Совсем молоденькая. Мы женились в Полтаве, в
девятнадцатом году, а в двадцатом мне пришлось бежать: вот
здесь у меня в столе карточки,-- покажу вам.
Он снизу, согнутой пятерней, вытолкнул широкий ящик.
-- Чем вы тогда были, Алексей Иванович? -- без любопытства
спросил Ганин. Алферов покачал головой.
-- Не помню. Разве можно помнить, чем был в прошлой
жизни,-- быть может устрицей иди, скажем, птицей, а может быть
учителем математики. Прежняя жизнь в России так и кажется мне
чем-то довременным, метафизическим,
сорочке и подштанниках, золотистая бородка слегка
растрепалась,-- оттого, верно, что он песенки выдувал,-- и в
бледно-голубых глазах так и металось счастье.
-- Вы вот поете,-- сказал Ганин, сдвинув брови,-- а мне
это мешает спать.
-- Да входите же, голубчик, что это вы, право, на пороге
топчетесь,-- засуетился Алексей Иванович, неловко и ласково
беря Ганина за талию.-- Простите великодушно, если мешал.
Ганин неохотно вошел в комнату. В ней было очень мало
вещей и очень много беспорядка. Один из двух стульев, вместо
того, чтобы стоять у письменного стола (той дубовой махины, на
которой была чернильница в виде большой жабы), забрел было в
сторону маленького умывальника, но на полпути остановился,
видимо спотыкнувшись об отвернутый край зеленого коврика.
Другой стул, что стоял у постели и служил ночным столиком,
исчезал под черным пиджаком, павшим на него словно с Арарата,
так он тяжело и рыхло сел. На дубовой пустыне стола, а также на
постели, разбросаны были тонкие листы. На этих листах Ганин
мельком заметил карандашные чертежи, колеса, квадраты,
сделанные без всякой технической точности, а так, кое-как, ради
препровожденья времени. Сам Алферов в своих теплых
подштанниках, делающих всякого мужчину, будь он строен как
Адонис и изящен как Бруммель, необыкновенно непривлекательным,
уже опять расхаживал среди этого комнатного бурелома, щелкая
ногтем то по зеленому колпаку настольной лампы, то по спинке
стула.
-- Я страшно рад, что вы наконец ко мне заглянули,--
говорил он,-- сам-то я не в состоянии спать. Подумайте,-- в
субботу моя жена приезжает. А завтра уже вторник... Бедняжка
моя, представляю, как она измучилась в этой проклятой России!
Ганин, который хмуро разглядывал шахматную задачу,
набросанную на одном из листов, валявшихся на постели, вдруг
поднял голову:
-- Как вы сказали?
-- Приезжает,-- бойко щелкнул ногтем Алферов. -- Нет, не
то... Как вы про Россию сказали? -- Проклятая. А что, разве не
правда? -- Нет, так,-- занятный эпитет.
-- Эх, Лев Глебович,-- остановился вдруг посреди комнаты
Алферов.-- Полно вам большевика ломать. Вам это кажется очень
интересным, но поверьте, это грешно с вашей стороны. Пора нам
всем открыто заявить, что России капут, что "богоносец"
оказался, как впрочем можно было ожидать, серой сволочью, что
наша родина, стало быть, навсегда погибла. Ганин рассмеялся.
-- Конечно, конечно, Алексей Иванович. Алферов помазал
ладонью сверху вниз по блестевшему лицу и улыбнулся вдруг
широкой мечтательной улыбкой: -- Отчего вы не женаты, дорогой
мой. А? -- Не пришлось,-- отвечал Ганин.-- Это весело? --
Роскошно. Моя жена-- прелесть. Брюнетка, знаете, глаза этакие
живые... Совсем молоденькая. Мы женились в Полтаве, в
девятнадцатом году, а в двадцатом мне пришлось бежать: вот
здесь у меня в столе карточки,-- покажу вам.
Он снизу, согнутой пятерней, вытолкнул широкий ящик.
-- Чем вы тогда были, Алексей Иванович? -- без любопытства
спросил Ганин. Алферов покачал головой.
-- Не помню. Разве можно помнить, чем был в прошлой
жизни,-- быть может устрицей иди, скажем, птицей, а может быть
учителем математики. Прежняя жизнь в России так и кажется мне
чем-то довременным, метафизическим,