просила Людмила Борисовна вам передать,
чтобы вы ей позвонили, как только вернетесь со службы. Это
насчет кинематографа, кажется.
Клара растерянно подумала: "как он это так просто говорит
о ней... Ведь он знает, что я знаю..." Она спросила ради
приличия: -- Ах, вы ее вчера видели?
Ганин удивленно двинул бровями и продолжал есть. -- Я не
совсем понимаю вашу геометрию,-- тихо говорил Подтягин,
осторожно счищая ножиком хлебные крошки себе в ладонь. Как
большинство стареющих поэтов, он был склонен к простой
человеческой логике.
-- Да как же, это так ясно,-- взволновался Алферов,--
вообразите..
-- Не понимаю,-- твердо повторил Подтягин и, откинув
слегка голову, всыпал собранные крошки себе в рот. Алферов
быстро развел руками, сшиб стакан Ганина. -- Ах, извините!.. --
Пустой,-- сказал Ганин.
-- Вы не математик, Антон Сергеич,-- суетливо продолжал
Алферов.-- А я на числах, как на качелях, всю жизнь прокачался.
Бывало, говорил жене: раз я математик, ты мать-и-мачеха...
Горноцветов и Колин залились тонким смехом. Госпожа Дорн
вздрогнула, испуганно посмотрела на обоих.
-- Одним словом: цифра и цветок,-- холодно сказал Ганин.
Только Клара улыбнулась. Ганин стал наливать себе воды, все
смотрели на его движенье.
-- Да, вы правы, нежнейший цветок,-- протяжно сказал
Алферов, окинув соседа своим блестящим, рассеянным
взглядом.
-- Прямо чудо, как она пережила эти годы ужаса. Я вот
уверен, что она приедет сюда цветущая, веселая... Вы -- поэт,
Антон Сергеевич, опишите-ка такую штуку,-- как женственность,
прекрасная русская женственность, сильнее всякой революции,
переживает все,-- невзгоды, террор...
Колин шепнул Ганину: "Вот он опять... Вчера уже только и
было речи, что об его жене..."
"Экий пошляк,-- подумал Ганин, глядя на движущуюся бородку
Алферова,-- а жена у него, верно, шустрая... Такому не изменять
-- грех..."
-- Сегодня -- барашек,-- провозгласила вдруг Лидия
Николаевна деревянным голоском, исподлобья глядя, как жильцы ее
невнимательно едят жаркое. Алферов почему-то поклонился и
продолжал:
-- Напрасно, батюшка, не берете такой темы.-- (Подтягин
мягко, но решительно мотал головой.)-- Может быть, когда
увидите мою жену, то поймете, что я хочу сказать... Кстати она
очень любит поэзию. Столкуетесь. И я вам вот еще что скажу...
Колин, украдкой, отбивал такт, искоса посматривая на
Алферова. Горноцветов тихо покатывался со смеху, глядя на палец
своего друга.
-- А главное,-- все тараторил Алферов,-- ведь с Россией --
кончено. Смыли ее, как вот знаете, если мокрой губкой мазнуть
по черной доске, по нарисованной роже...
-- Однако...-- усмехнулся Ганин. -- Не любо слушать, Лев
Глебович? -- Не любо, но не мешаю, Алексей Иванович. -- Что же,
вы тогда считаете, может быть, что... -- Ах господа,-- своим
матовым, чуть шепелявым голосом перебил Подтягин,-- без
политики. Зачем политика?
-- А все-таки, мсье Алферов не прав,-- неожиданно вставила
Клара и проворно поправила прическу.
-- Ваша жена приезжает в субботу? -- через весь стол
невинным голосом спросил Колин, и Горноцветов прыснул в
салфетку.
-- В субботу,-- ответил Алферов, отставляя тарелку с
недоеденной бараниной. Его глаза, заблиставшие было
воинственным огоньком, сразу задумчив
чтобы вы ей позвонили, как только вернетесь со службы. Это
насчет кинематографа, кажется.
Клара растерянно подумала: "как он это так просто говорит
о ней... Ведь он знает, что я знаю..." Она спросила ради
приличия: -- Ах, вы ее вчера видели?
Ганин удивленно двинул бровями и продолжал есть. -- Я не
совсем понимаю вашу геометрию,-- тихо говорил Подтягин,
осторожно счищая ножиком хлебные крошки себе в ладонь. Как
большинство стареющих поэтов, он был склонен к простой
человеческой логике.
-- Да как же, это так ясно,-- взволновался Алферов,--
вообразите..
-- Не понимаю,-- твердо повторил Подтягин и, откинув
слегка голову, всыпал собранные крошки себе в рот. Алферов
быстро развел руками, сшиб стакан Ганина. -- Ах, извините!.. --
Пустой,-- сказал Ганин.
-- Вы не математик, Антон Сергеич,-- суетливо продолжал
Алферов.-- А я на числах, как на качелях, всю жизнь прокачался.
Бывало, говорил жене: раз я математик, ты мать-и-мачеха...
Горноцветов и Колин залились тонким смехом. Госпожа Дорн
вздрогнула, испуганно посмотрела на обоих.
-- Одним словом: цифра и цветок,-- холодно сказал Ганин.
Только Клара улыбнулась. Ганин стал наливать себе воды, все
смотрели на его движенье.
-- Да, вы правы, нежнейший цветок,-- протяжно сказал
Алферов, окинув соседа своим блестящим, рассеянным
взглядом.
-- Прямо чудо, как она пережила эти годы ужаса. Я вот
уверен, что она приедет сюда цветущая, веселая... Вы -- поэт,
Антон Сергеевич, опишите-ка такую штуку,-- как женственность,
прекрасная русская женственность, сильнее всякой революции,
переживает все,-- невзгоды, террор...
Колин шепнул Ганину: "Вот он опять... Вчера уже только и
было речи, что об его жене..."
"Экий пошляк,-- подумал Ганин, глядя на движущуюся бородку
Алферова,-- а жена у него, верно, шустрая... Такому не изменять
-- грех..."
-- Сегодня -- барашек,-- провозгласила вдруг Лидия
Николаевна деревянным голоском, исподлобья глядя, как жильцы ее
невнимательно едят жаркое. Алферов почему-то поклонился и
продолжал:
-- Напрасно, батюшка, не берете такой темы.-- (Подтягин
мягко, но решительно мотал головой.)-- Может быть, когда
увидите мою жену, то поймете, что я хочу сказать... Кстати она
очень любит поэзию. Столкуетесь. И я вам вот еще что скажу...
Колин, украдкой, отбивал такт, искоса посматривая на
Алферова. Горноцветов тихо покатывался со смеху, глядя на палец
своего друга.
-- А главное,-- все тараторил Алферов,-- ведь с Россией --
кончено. Смыли ее, как вот знаете, если мокрой губкой мазнуть
по черной доске, по нарисованной роже...
-- Однако...-- усмехнулся Ганин. -- Не любо слушать, Лев
Глебович? -- Не любо, но не мешаю, Алексей Иванович. -- Что же,
вы тогда считаете, может быть, что... -- Ах господа,-- своим
матовым, чуть шепелявым голосом перебил Подтягин,-- без
политики. Зачем политика?
-- А все-таки, мсье Алферов не прав,-- неожиданно вставила
Клара и проворно поправила прическу.
-- Ваша жена приезжает в субботу? -- через весь стол
невинным голосом спросил Колин, и Горноцветов прыснул в
салфетку.
-- В субботу,-- ответил Алферов, отставляя тарелку с
недоеденной бараниной. Его глаза, заблиставшие было
воинственным огоньком, сразу задумчив