кунд я потерял связь
с действительностью, но это отнюдь не походило на то потемнение
рассудка, на которое норовят сослаться обыкновенные преступники;
напротив, хочу подчеркнуть, что я ответствен за каждую пролитую
каплю его пузырчатой крови; произошел, однако, некий временной
сдвиг: я сидел в супружеской спальне, где в постели лежала
больная Шарлотта. Куильти умирал. Вместо пистолета (на котором я
сидел) я держал в руках его туфлю. Я очнулся, устроился удобнее
в кресле и взглянул на наручные часы. Стекло пропало, но они
шли. Вся эта грустная история заняла больше часа. Он наконец
затих. Никакого облегчения я не испытывал; наоборот, меня
тяготило еще более томительное бремя, чем то, от которого я
надеялся избавиться. Я не мог заставить себя путем прикосновения
убедиться в его смерти. Во всяком случае, на вид он был мертв:
недоставало доброй четверти его лица, и уже спустились с потолка
две мухи, едва веря своему небывалому счастью. Руки у меня были
не в лучшем виде, чем у него. Я умылся кое-как в смежной ванной.
Теперь мне можно было отбыть. Когда я вышел на площадку
лестницы, меня ожидал сюрприз: живое жужжание, которое я уже и
прежде слышал и принимал за звон в ушах, оказалось смесью
голосов и граммофонной музыки, исходившей из нижней гостиной.
Я нашел там группу только что, видимо, прибывших людей,
которые беззаботно распивали хозяйскую водку. В кресле
развалился огромный толстяк; две черноволосых, бледных молодых
красотки, несомненно сестры, одна побольше, другая (почти
ребенок) поменьше, скромно сидели рядышком на краю тахты.
Краснощекий тип с ярко-голубыми глазами как раз принес им два
стакана с чем-то из кухни-бара, где две-три женщины болтали меж
собой и звякали кусочками льда. Я остановился в дверях и сказал:
"Господа, я только что убил Клэра Куильти". "И отлично сделали",
проговорил краснощекий тип, предлагая при этом напиток старшей
из двух красоток. "Кто-нибудь давно бы должен был его
укокошить", заметил толстяк. "Что он говорит, Тони?", спросила
увядшая блондинка из-под арки бара. "Он говорит", ответил ей
краснощекий, "что он убил Ку". "Что ж", произнес еще другой
господин, приподнявшись с корточек в углу гостиной, где он
перебирал граммофонные пластинки. "Что ж, мы все в один
прекрасный день должны бы собраться и это сделать". "Как бы то
ни было", сказал Тони, "ему пора бы спуститься. Мы не можем
долго ждать, если хотим попасть к началу игры'*. "Дайте этому
человеку чего-нибудь выпить", сказал толстяк. "Хотите пива?",
спросила женщина в штанах, показывая мне издали кружку.
Только красотки на тахте, обе в черном, молчали; младшая
все потрагивала медальон на белой шейке, но обе молчали, такие
молоденькие, такие доступные. Музыка на мгновение остановилась
для перемены пластинки, и тут донесся глухой шум со стороны
лестницы. Тони и я поспешили в холл. Куильти, которого я
совершенно не ждал, выполз каким-то образом на верхнюю площадку
и там тяжело возился, хлопая плавниками; но вскоре, упав
фиолетовой кучей, застыл - теперь уже навсегда.
"Поторопись, Ку", смеясь крикнул Тони, и со словами:
"По-видимому, после вчерашнего - не так-то скоро...", он
вернулся в гостиную, где музыка заглушила остальную часть его
фразы.
Вот это (подумал я) - конец хитроумного спектакля,
с действительностью, но это отнюдь не походило на то потемнение
рассудка, на которое норовят сослаться обыкновенные преступники;
напротив, хочу подчеркнуть, что я ответствен за каждую пролитую
каплю его пузырчатой крови; произошел, однако, некий временной
сдвиг: я сидел в супружеской спальне, где в постели лежала
больная Шарлотта. Куильти умирал. Вместо пистолета (на котором я
сидел) я держал в руках его туфлю. Я очнулся, устроился удобнее
в кресле и взглянул на наручные часы. Стекло пропало, но они
шли. Вся эта грустная история заняла больше часа. Он наконец
затих. Никакого облегчения я не испытывал; наоборот, меня
тяготило еще более томительное бремя, чем то, от которого я
надеялся избавиться. Я не мог заставить себя путем прикосновения
убедиться в его смерти. Во всяком случае, на вид он был мертв:
недоставало доброй четверти его лица, и уже спустились с потолка
две мухи, едва веря своему небывалому счастью. Руки у меня были
не в лучшем виде, чем у него. Я умылся кое-как в смежной ванной.
Теперь мне можно было отбыть. Когда я вышел на площадку
лестницы, меня ожидал сюрприз: живое жужжание, которое я уже и
прежде слышал и принимал за звон в ушах, оказалось смесью
голосов и граммофонной музыки, исходившей из нижней гостиной.
Я нашел там группу только что, видимо, прибывших людей,
которые беззаботно распивали хозяйскую водку. В кресле
развалился огромный толстяк; две черноволосых, бледных молодых
красотки, несомненно сестры, одна побольше, другая (почти
ребенок) поменьше, скромно сидели рядышком на краю тахты.
Краснощекий тип с ярко-голубыми глазами как раз принес им два
стакана с чем-то из кухни-бара, где две-три женщины болтали меж
собой и звякали кусочками льда. Я остановился в дверях и сказал:
"Господа, я только что убил Клэра Куильти". "И отлично сделали",
проговорил краснощекий тип, предлагая при этом напиток старшей
из двух красоток. "Кто-нибудь давно бы должен был его
укокошить", заметил толстяк. "Что он говорит, Тони?", спросила
увядшая блондинка из-под арки бара. "Он говорит", ответил ей
краснощекий, "что он убил Ку". "Что ж", произнес еще другой
господин, приподнявшись с корточек в углу гостиной, где он
перебирал граммофонные пластинки. "Что ж, мы все в один
прекрасный день должны бы собраться и это сделать". "Как бы то
ни было", сказал Тони, "ему пора бы спуститься. Мы не можем
долго ждать, если хотим попасть к началу игры'*. "Дайте этому
человеку чего-нибудь выпить", сказал толстяк. "Хотите пива?",
спросила женщина в штанах, показывая мне издали кружку.
Только красотки на тахте, обе в черном, молчали; младшая
все потрагивала медальон на белой шейке, но обе молчали, такие
молоденькие, такие доступные. Музыка на мгновение остановилась
для перемены пластинки, и тут донесся глухой шум со стороны
лестницы. Тони и я поспешили в холл. Куильти, которого я
совершенно не ждал, выполз каким-то образом на верхнюю площадку
и там тяжело возился, хлопая плавниками; но вскоре, упав
фиолетовой кучей, застыл - теперь уже навсегда.
"Поторопись, Ку", смеясь крикнул Тони, и со словами:
"По-видимому, после вчерашнего - не так-то скоро...", он
вернулся в гостиную, где музыка заглушила остальную часть его
фразы.
Вот это (подумал я) - конец хитроумного спектакля,