осниться впадинка подбородка, и он
ежедневно брился, уничтожая не только твердый темный волос на
щеках и на шее, но и легкий пух на скулах. Он стал холить руки
и употреблял душистую воду для волос. Вообще, он сошел бы за
приличнейшего, обыкновеннейшего приказчика, если бы вот не эта
чуть хищная угловатость ноздрей, да какая-то странная слабость
в очертаниях губ, как будто он запыхался, да глаза за стеклами
очков,-- беспокойные глаза, нечистого цвета, со всегда
воспаленными жилками на белках. И нехорошо было, что одна
коричневая прядь имела обыкновение отклеиваться и спадать ему
на висок, до самой брови.
Но в конце концов,-- Пифке, приказчик-пловец, блестящие
ракеты с янтарными струнами, и бодрый диалог с покупателем, и
автоматическая запись, и эти полки, ящики, выставки,
прилавки--и остальная огромная часть магазина, гудящая за
перегородкой,-- все это было поверхностно, проходило мимо, не
задевало, не занимало,-- как будто он был одной из тех
молодцеватых фигур с восковыми лицами, в костюмах, выглаженных
утюгом идеала, стоявших на подмостках с чуть протянутыми,
согнутыми в локтях руками. Молодые покупательницы или
быстроногие стриженые приказчицы других отделов нисколько не
волновали его. Как цветные, коммерческие объявления, которые,
без музыки, долго мелькают перед началом обольстительного
фильма,-- все это было вполне необходимо и вполне
незначительно. В семь часов это обрывалось. Тогда-то начиналась
музыка.
Почти ежевечерне,-- и какая чудовищная тоска таилась в
этом "почти",-- он бывал в доме у Драйера. Обедал. он там
только по воскресеньям, дай то не всегда; в будни же столовался
в ресторанчике неподалеку от магазина. Зато по вечерам, вот уже
больше месяца, вот уже, пожалуй, двадцать, двадцать пять
вечеров...
Всегда было то же самое: жужжанье калитки, фонарь,
освещающий тропу, сырое дыхание газона, хруст гравия, звонок,
улетающий в дом в погоню за горничной, белый свет, спокойное,
лошадиное лицо Фриды,-- и вдруг -- жизнь, нежный гром музыки из
трубы радио...
Она обыкновенно бывала одна; Драйер приезжал ровно к
ужину--всегда очень точно, и всегда предупреждал по телефону,
когда опаздывал. В его присутствии Франц чувствовал себя до
одури неловко, и потому воспитал в себе, в те дни, какую-то
мрачную фамильярность по отношению к Драйеру. Пока же он был
наедине с Мартой, он все время ощущал где-то на затылке
давление, томную тяжесть, и в груди была духота, в
ногах--слабость, ладонь долго хранила сухую прохладу ее
крепкого рукопожатия. С точностью до полудюйма он отмечал ту
черту, до которой она показывала ноги,-- когда ходила по
комнате, когда сидела, положив ногу на ногу,--и чувствовал,
почти не глядя, тугой теплый лоск ее чулка, вздутие левой икры,
подпертой правым коленом, складки на юбке, пологие, нежные, к
которым хотелось прижаться лицом. Иногда, когда она, встав,
шагала мимо, к трубе радио, свет так падал, что в легкой ткани
юбки сквозили тени ее ног выше колен, а раз у нее лесенкой
порвался чулок, и, облизнув палец, она быстро провела им по
шелку. Изредка, переборов томную тяжесть, он поднимал глаза, и,
пользуясь мгновением, когда она смотрела вниз или в сторону,
искал хоть какого-нибудь недостатка, на котором он мог бы
опереть мысль и от
ежедневно брился, уничтожая не только твердый темный волос на
щеках и на шее, но и легкий пух на скулах. Он стал холить руки
и употреблял душистую воду для волос. Вообще, он сошел бы за
приличнейшего, обыкновеннейшего приказчика, если бы вот не эта
чуть хищная угловатость ноздрей, да какая-то странная слабость
в очертаниях губ, как будто он запыхался, да глаза за стеклами
очков,-- беспокойные глаза, нечистого цвета, со всегда
воспаленными жилками на белках. И нехорошо было, что одна
коричневая прядь имела обыкновение отклеиваться и спадать ему
на висок, до самой брови.
Но в конце концов,-- Пифке, приказчик-пловец, блестящие
ракеты с янтарными струнами, и бодрый диалог с покупателем, и
автоматическая запись, и эти полки, ящики, выставки,
прилавки--и остальная огромная часть магазина, гудящая за
перегородкой,-- все это было поверхностно, проходило мимо, не
задевало, не занимало,-- как будто он был одной из тех
молодцеватых фигур с восковыми лицами, в костюмах, выглаженных
утюгом идеала, стоявших на подмостках с чуть протянутыми,
согнутыми в локтях руками. Молодые покупательницы или
быстроногие стриженые приказчицы других отделов нисколько не
волновали его. Как цветные, коммерческие объявления, которые,
без музыки, долго мелькают перед началом обольстительного
фильма,-- все это было вполне необходимо и вполне
незначительно. В семь часов это обрывалось. Тогда-то начиналась
музыка.
Почти ежевечерне,-- и какая чудовищная тоска таилась в
этом "почти",-- он бывал в доме у Драйера. Обедал. он там
только по воскресеньям, дай то не всегда; в будни же столовался
в ресторанчике неподалеку от магазина. Зато по вечерам, вот уже
больше месяца, вот уже, пожалуй, двадцать, двадцать пять
вечеров...
Всегда было то же самое: жужжанье калитки, фонарь,
освещающий тропу, сырое дыхание газона, хруст гравия, звонок,
улетающий в дом в погоню за горничной, белый свет, спокойное,
лошадиное лицо Фриды,-- и вдруг -- жизнь, нежный гром музыки из
трубы радио...
Она обыкновенно бывала одна; Драйер приезжал ровно к
ужину--всегда очень точно, и всегда предупреждал по телефону,
когда опаздывал. В его присутствии Франц чувствовал себя до
одури неловко, и потому воспитал в себе, в те дни, какую-то
мрачную фамильярность по отношению к Драйеру. Пока же он был
наедине с Мартой, он все время ощущал где-то на затылке
давление, томную тяжесть, и в груди была духота, в
ногах--слабость, ладонь долго хранила сухую прохладу ее
крепкого рукопожатия. С точностью до полудюйма он отмечал ту
черту, до которой она показывала ноги,-- когда ходила по
комнате, когда сидела, положив ногу на ногу,--и чувствовал,
почти не глядя, тугой теплый лоск ее чулка, вздутие левой икры,
подпертой правым коленом, складки на юбке, пологие, нежные, к
которым хотелось прижаться лицом. Иногда, когда она, встав,
шагала мимо, к трубе радио, свет так падал, что в легкой ткани
юбки сквозили тени ее ног выше колен, а раз у нее лесенкой
порвался чулок, и, облизнув палец, она быстро провела им по
шелку. Изредка, переборов томную тяжесть, он поднимал глаза, и,
пользуясь мгновением, когда она смотрела вниз или в сторону,
искал хоть какого-нибудь недостатка, на котором он мог бы
опереть мысль и от