даже
странно, ибо трудно себе представить более холодного, глумливого и
безнравственного человека, чем этот талантливый карикатурист. Начал он с
того, что в Гамбурге беспечно оставил нищую, полоумную мать, которая на
другой же день после его бегства в Америку упала в пролет лестницы и
убилась насмерть. Точно так же, как он в детстве обливал керосином и
поджигал живых мышей, которые, горя, еще бегали как метеоры, Горн и в
зрелые годы постоянно добывал пищу для удовлетворения своего любопытства -
да, это было только любопытство, остроумные забавы, рисунки на полях,
комментарии к его искусству. Ему нравилось помогать жизни окарикатуриться,
- спокойно наблюдать, например, как жеманная женщина, лежа в постели и
томно улыбаясь спросонья, доверчиво и благородно поедает пахучий паштет,
который он ей принес, - паштет, только что составленный им же из мерзейших
дворовых отбросов. Войдя же в лавку восточных тканей, он незаметно бросал
тлеющий окурок на сложенный в углу шелковый товар и, одним глазом глядя на
старика еврея, с улыбкой нежности и надежды разворачивающего перед ним за
шалью шаль, другим наблюдал, как в углу лавки язва окурка успела проесть
дорогой шелк. Этот контраст и был для него сущностью карикатуры. Очень
забавен, конечно, анекдотический ученик, который, чтобы остановить и этим
спасти великого мастера, обливает из ведра только что оконченную фреску,
заметив, что мастер, щурясь и пятясь с кистью в руке, сейчас дойдет до
конца площадки и рухнет с лесов в пропасть храма, - но насколько смешнее
спокойно дать великому мастеру вдохновенно допятиться... Самые смешные
рисунки в журналах именно и основаны на этой тонкой жестокости, с одной
стороны, и глуповатой доверчивости - с другой: Горн, бездейственно
глядевший, как, скажем, слепой собирается сесть на свежевыкрашенную
скамейку, только служил своему искусству.
Все это не относилось к чувствам, возбужденным в нем Магдой. Тут и в
художественном смысле живописец в Горне торжествовал над зубоскалом. Он
даже стыдился своей нежности к ней и, собственно говоря, бросил-то Магду
потому, что боялся слишком к ней привязаться.
Прежде всего следует установить, живет ли она у Кречмара или только
ходит к нему ночевать. Горн посмотрел на часы. Полдень. Горн посмотрел в
бумажник. Пусто. Горн оделся, вышел из дорогого отдельного номера и пешком
направился к Кречмару. Падал мягкий отвесный снег.
Сам Кречмар открыл ему дверь и не сразу узнал вчерашнего гостя в этом
убеленном снегом человеке. Но когда тот, вытерев ноги о мат, поднял лицо,
Кречмар обрадовался чрезвычайно. Ему вчера не только понравился разговор
Горна, острота суждений и резкий поворот всех мыслей, - понравилась ему и
наружность Горна - это чернобровое, белое, как рисовая пудра, лицо, впалые
щеки, воспаленные губы, копна мягких черных волос - урод уродом,
сложенный, впрочем, великолепно и одетый с небрежной американской
нарядностью. "Оригинальные черты", - снова подумал он и с большим
удовольствием вспомнил, что Магда, обсуждая только что вчерашний ужин,
сказала:"У этого твоего художника отталкивающая морда - вот кого я ни за
какие шиши не согласилась бы поцеловать". Любопытно было и то, что сказала
о нем Дорианна.
Горн извинился, что явился незваный, и Кречмар, смеясь, усадил его в
кресло. "Должен признаться, - продолжал Горн, - что вы - один из
странно, ибо трудно себе представить более холодного, глумливого и
безнравственного человека, чем этот талантливый карикатурист. Начал он с
того, что в Гамбурге беспечно оставил нищую, полоумную мать, которая на
другой же день после его бегства в Америку упала в пролет лестницы и
убилась насмерть. Точно так же, как он в детстве обливал керосином и
поджигал живых мышей, которые, горя, еще бегали как метеоры, Горн и в
зрелые годы постоянно добывал пищу для удовлетворения своего любопытства -
да, это было только любопытство, остроумные забавы, рисунки на полях,
комментарии к его искусству. Ему нравилось помогать жизни окарикатуриться,
- спокойно наблюдать, например, как жеманная женщина, лежа в постели и
томно улыбаясь спросонья, доверчиво и благородно поедает пахучий паштет,
который он ей принес, - паштет, только что составленный им же из мерзейших
дворовых отбросов. Войдя же в лавку восточных тканей, он незаметно бросал
тлеющий окурок на сложенный в углу шелковый товар и, одним глазом глядя на
старика еврея, с улыбкой нежности и надежды разворачивающего перед ним за
шалью шаль, другим наблюдал, как в углу лавки язва окурка успела проесть
дорогой шелк. Этот контраст и был для него сущностью карикатуры. Очень
забавен, конечно, анекдотический ученик, который, чтобы остановить и этим
спасти великого мастера, обливает из ведра только что оконченную фреску,
заметив, что мастер, щурясь и пятясь с кистью в руке, сейчас дойдет до
конца площадки и рухнет с лесов в пропасть храма, - но насколько смешнее
спокойно дать великому мастеру вдохновенно допятиться... Самые смешные
рисунки в журналах именно и основаны на этой тонкой жестокости, с одной
стороны, и глуповатой доверчивости - с другой: Горн, бездейственно
глядевший, как, скажем, слепой собирается сесть на свежевыкрашенную
скамейку, только служил своему искусству.
Все это не относилось к чувствам, возбужденным в нем Магдой. Тут и в
художественном смысле живописец в Горне торжествовал над зубоскалом. Он
даже стыдился своей нежности к ней и, собственно говоря, бросил-то Магду
потому, что боялся слишком к ней привязаться.
Прежде всего следует установить, живет ли она у Кречмара или только
ходит к нему ночевать. Горн посмотрел на часы. Полдень. Горн посмотрел в
бумажник. Пусто. Горн оделся, вышел из дорогого отдельного номера и пешком
направился к Кречмару. Падал мягкий отвесный снег.
Сам Кречмар открыл ему дверь и не сразу узнал вчерашнего гостя в этом
убеленном снегом человеке. Но когда тот, вытерев ноги о мат, поднял лицо,
Кречмар обрадовался чрезвычайно. Ему вчера не только понравился разговор
Горна, острота суждений и резкий поворот всех мыслей, - понравилась ему и
наружность Горна - это чернобровое, белое, как рисовая пудра, лицо, впалые
щеки, воспаленные губы, копна мягких черных волос - урод уродом,
сложенный, впрочем, великолепно и одетый с небрежной американской
нарядностью. "Оригинальные черты", - снова подумал он и с большим
удовольствием вспомнил, что Магда, обсуждая только что вчерашний ужин,
сказала:"У этого твоего художника отталкивающая морда - вот кого я ни за
какие шиши не согласилась бы поцеловать". Любопытно было и то, что сказала
о нем Дорианна.
Горн извинился, что явился незваный, и Кречмар, смеясь, усадил его в
кресло. "Должен признаться, - продолжал Горн, - что вы - один из