много
наговорил смешного, выпил три чашки кофе, затем, улучив мгновение, подошел
к Левандовской, поднял ее, быстрой, мелкой рысцой понес в ванную и, ловко
переставив ключ, запер дверь. Левандовская была так поражена, что первые
полминуты молчала, - потом, впрочем, принялась вопить, стучать и ухать
всем телом в дверь. "Забирай свои вещи и айда", - обратился он к Магде,
которая стояла среди гостиной, держась за голову.
Они поселились в хорошей комнате, снятой им накануне, и, едва
переступив порог, Магда с охотой, с жаром, даже с какой-то злостью
предалась судьбе, осаждавшей ее так давно, так упорно. Мюллер, впрочем,
нравился ей совсем по-особенному, - было что-то неотразимое в его глазах,
в голосе, в ухватках, в его манере толстыми жаркими губами ездить вверх и
вниз по спине, между лопатками. Он мало с ней разговаривал, часами сидел,
держа ее у себя на коленях, посмеиваясь и о чем-то думая. Она не знала,
какие у него дела в Берлине, кто он, - и каждый раз, когда он уходил,
боялась, что он не вернется. Если не считать этой боязни, она была
счастлива, до глупости счастлива, она мечтала, что сожительство их будет
длиться всегда. Кое-что он ей подарил, - парижскую шляпу, часики, -
впрочем, не был чрезвычайно щедр на подарки, зато водил ее в хорошие
рестораны и в большие кинематографы, где она до слез хохотала над
похождениями Чипи. Он так пристрастился к Магде, что часто, уже собираясь
уходить, вдруг бросал шляпу в угол (эта привычка обращаться с дорогой
шляпой ее немножко удивляла) и оставался. Все это продолжалось ровно
месяц. Как-то утром он встал раньше обыкновенного и сказал, что должен
уехать. Она спросила, надолго ли. Он уставился на нее, потом заходил по
комнате в своей ослепительной малиново-лазурной пижаме, потирая руки,
словно намыливал их. "Навсегда, навсегда", - сказал он вдруг и, не глядя
на нее, стал одеваться. Она подумала, что он, может быть, шутит, и решила
выждать - откинула одеяло, так как было очень душно в комнате и,
вытянувшись, повернулась к стенке. "У меня нет твоей фотографии", -
проговорил он, со стуком надевая башмаки. Потом она слышала, как он
возится с чемоданом, защелкивает его. Еще через несколько минут: "Не
двигайся и не смотри, что я делаю". "Застрелит", - почему-то подумала она,
но не шелохнулась. Что он делал? Тишина. Она чуть двинула голым плечом.
"Не двигайся", - повторил он. "Целится", - подумала Магда без всякого
страха. Тишина продолжалась минут пять. В этой тишине бродил, спотыкаясь,
какой-то маленький шуршащий звук, который казался ей знакомым, но почему
знакомым? "Можешь повернуться", - проговорил он с грустью, но Магда лежала
неподвижно. Он подошел, поцеловал ее в щеку и быстро вышел. Она пролежала
в постели весь день. Он не вернулся.
На другое утро она получила телеграмму из Гамбурга: "Комната оплачена
до июля прощай доннерветтер прощай". "Господи, как я буду жить без него?"
- проговорила Магда вслух. Она мигом распахнула окно, решив одним прыжком
с собой покончить. К дому напротив, звеня, подъехал красно-золотой
пожарный автомобиль, собиралась толпа, из верхних окон валил бурый дым,
летели какие-то черные бумажки. Она так заинтересовалась пожаром, что
отложила свое намерение.
У нее оставалось очень мало денег; с горя, как в хороших фильмах, она
пошла шляться по танцевальным каф
наговорил смешного, выпил три чашки кофе, затем, улучив мгновение, подошел
к Левандовской, поднял ее, быстрой, мелкой рысцой понес в ванную и, ловко
переставив ключ, запер дверь. Левандовская была так поражена, что первые
полминуты молчала, - потом, впрочем, принялась вопить, стучать и ухать
всем телом в дверь. "Забирай свои вещи и айда", - обратился он к Магде,
которая стояла среди гостиной, держась за голову.
Они поселились в хорошей комнате, снятой им накануне, и, едва
переступив порог, Магда с охотой, с жаром, даже с какой-то злостью
предалась судьбе, осаждавшей ее так давно, так упорно. Мюллер, впрочем,
нравился ей совсем по-особенному, - было что-то неотразимое в его глазах,
в голосе, в ухватках, в его манере толстыми жаркими губами ездить вверх и
вниз по спине, между лопатками. Он мало с ней разговаривал, часами сидел,
держа ее у себя на коленях, посмеиваясь и о чем-то думая. Она не знала,
какие у него дела в Берлине, кто он, - и каждый раз, когда он уходил,
боялась, что он не вернется. Если не считать этой боязни, она была
счастлива, до глупости счастлива, она мечтала, что сожительство их будет
длиться всегда. Кое-что он ей подарил, - парижскую шляпу, часики, -
впрочем, не был чрезвычайно щедр на подарки, зато водил ее в хорошие
рестораны и в большие кинематографы, где она до слез хохотала над
похождениями Чипи. Он так пристрастился к Магде, что часто, уже собираясь
уходить, вдруг бросал шляпу в угол (эта привычка обращаться с дорогой
шляпой ее немножко удивляла) и оставался. Все это продолжалось ровно
месяц. Как-то утром он встал раньше обыкновенного и сказал, что должен
уехать. Она спросила, надолго ли. Он уставился на нее, потом заходил по
комнате в своей ослепительной малиново-лазурной пижаме, потирая руки,
словно намыливал их. "Навсегда, навсегда", - сказал он вдруг и, не глядя
на нее, стал одеваться. Она подумала, что он, может быть, шутит, и решила
выждать - откинула одеяло, так как было очень душно в комнате и,
вытянувшись, повернулась к стенке. "У меня нет твоей фотографии", -
проговорил он, со стуком надевая башмаки. Потом она слышала, как он
возится с чемоданом, защелкивает его. Еще через несколько минут: "Не
двигайся и не смотри, что я делаю". "Застрелит", - почему-то подумала она,
но не шелохнулась. Что он делал? Тишина. Она чуть двинула голым плечом.
"Не двигайся", - повторил он. "Целится", - подумала Магда без всякого
страха. Тишина продолжалась минут пять. В этой тишине бродил, спотыкаясь,
какой-то маленький шуршащий звук, который казался ей знакомым, но почему
знакомым? "Можешь повернуться", - проговорил он с грустью, но Магда лежала
неподвижно. Он подошел, поцеловал ее в щеку и быстро вышел. Она пролежала
в постели весь день. Он не вернулся.
На другое утро она получила телеграмму из Гамбурга: "Комната оплачена
до июля прощай доннерветтер прощай". "Господи, как я буду жить без него?"
- проговорила Магда вслух. Она мигом распахнула окно, решив одним прыжком
с собой покончить. К дому напротив, звеня, подъехал красно-золотой
пожарный автомобиль, собиралась толпа, из верхних окон валил бурый дым,
летели какие-то черные бумажки. Она так заинтересовалась пожаром, что
отложила свое намерение.
У нее оставалось очень мало денег; с горя, как в хороших фильмах, она
пошла шляться по танцевальным каф