рямленную руку - так что на месте локтя был нежный
морщинистый глазок, - сидела, чуть склонив худенький стан, в позе
задумчивого изнеможения, и смотрела исподлобья, как рисовальщики поднимают
и опускают глаза, и слушала легкий шорох карандашной штриховки или
попискивание угля, - и скоро ей становилось скучно разбирать, кто сейчас
воспроизводит ляжку, а кто голову, и было одно только желание: переменить
положение тела. От скуки она выискивала самого привлекательного из
художников, едва заметно щурилась всякий раз, когда он, с полуоткрытым от
прилежания ртом, поднимал лицо. Ей никогда не удавалось смутить его,
переключить его ум на другие, менее строгие мысли, и это ее немножко
сердило. Когда она прежде думала о том, как вот будет сидеть одинокая и
голая под сходящимися взорами многих глаз, ей сдавалось, что будет
стыдновато, но вместе с тем довольно приятно, как в теплой ванне.
Оказывалось, что это вовсе не стыдно, а только утомительно и однообразно.
Тогда она начала придумывать всякие штучки для своего развлечения, не
снимала ожерелья с шеи, мазала губы, подводила свои и так подведенные
тенью, и так очаровательные глаза, и раз даже чуть-чуть оживила кармином
бледные кончики грудей. Ей за это сильно влетело от Левандовской, которой
кто-то насплетничал.
Магда, впрочем, лишь смутно понимала, чего именно добивается.
Далеко-далеко маячил образ фильмовой дивы. Господин в нарядном пальто с
котиковым воротником шалью подсаживал ее в лаковый автомобиль. Она
покупала переливчатое, прямо-таки журчащее платье, которое сияло и лилось
в витрине баснословного магазина. Сидеть часами нагишом и даже не получать
в свою собственность портреты, которые с нее пишут, было довольно пресным
уделом. Она не замечала, что в каком-то смысле гений ее судьбы - гений
кинематографический. Присутствия и мановения его она не заметила даже в
тот весенний вечер, когда Левандовская впервые упомянула о "влюбленном
провинциале".
"Нельзя тебе жить без друга, - спокойно сказала Левандовская, попивая
кофе. - Ты - бойкое дитя, ты - попрыгунья, ты без друга пропадешь. Он
скромный человек, провинциальный житель, и ему нужна тоже скромная подруга
в этом городе соблазнов и скверны".
Магда держала на коленях собаку Левандовской - толстую желтую таксу с
сединой на морде и с длинной бородавкой на щеке. Она взяла в кулак
шелковое ухо собаки и, не поднимая глаз, ответила:
"Ах, это успеется. Мне только пятнадцать. И зачем? Все это будет так
- зря, я знаю этих господ".
"Ты дура, - сказала Левандовская с раздражением, - я тебе рассказываю
не о шалопае, а о добром, щедром человеке, который видел тебя на улице и с
тех пор только тобой и бредит".
"Какой-нибудь старичок", - заметила Магда и поцеловала собаку в лоб.
"Дура, - повторила Левандовская. - Ему тридцать лет, он бритый,
шикарный - шелковый галстук, золотой мундштук. У него только душа
скромная".
"Гулять, гулять", - сказала Магда собаке, - та сползла на пол и
потом, в коридоре, затрусила, держа тело бочком, как это делают все старые
таксы.
Господин, о котором шла речь, не был ни провинциалом, ни скромным
человеком, ни даже Мюллером (фамилия, под которой он представился). С
Левандовской он познакомился через двух темпераментных коммивояжеров, с
которыми играл в покер по дороге из Гамб
морщинистый глазок, - сидела, чуть склонив худенький стан, в позе
задумчивого изнеможения, и смотрела исподлобья, как рисовальщики поднимают
и опускают глаза, и слушала легкий шорох карандашной штриховки или
попискивание угля, - и скоро ей становилось скучно разбирать, кто сейчас
воспроизводит ляжку, а кто голову, и было одно только желание: переменить
положение тела. От скуки она выискивала самого привлекательного из
художников, едва заметно щурилась всякий раз, когда он, с полуоткрытым от
прилежания ртом, поднимал лицо. Ей никогда не удавалось смутить его,
переключить его ум на другие, менее строгие мысли, и это ее немножко
сердило. Когда она прежде думала о том, как вот будет сидеть одинокая и
голая под сходящимися взорами многих глаз, ей сдавалось, что будет
стыдновато, но вместе с тем довольно приятно, как в теплой ванне.
Оказывалось, что это вовсе не стыдно, а только утомительно и однообразно.
Тогда она начала придумывать всякие штучки для своего развлечения, не
снимала ожерелья с шеи, мазала губы, подводила свои и так подведенные
тенью, и так очаровательные глаза, и раз даже чуть-чуть оживила кармином
бледные кончики грудей. Ей за это сильно влетело от Левандовской, которой
кто-то насплетничал.
Магда, впрочем, лишь смутно понимала, чего именно добивается.
Далеко-далеко маячил образ фильмовой дивы. Господин в нарядном пальто с
котиковым воротником шалью подсаживал ее в лаковый автомобиль. Она
покупала переливчатое, прямо-таки журчащее платье, которое сияло и лилось
в витрине баснословного магазина. Сидеть часами нагишом и даже не получать
в свою собственность портреты, которые с нее пишут, было довольно пресным
уделом. Она не замечала, что в каком-то смысле гений ее судьбы - гений
кинематографический. Присутствия и мановения его она не заметила даже в
тот весенний вечер, когда Левандовская впервые упомянула о "влюбленном
провинциале".
"Нельзя тебе жить без друга, - спокойно сказала Левандовская, попивая
кофе. - Ты - бойкое дитя, ты - попрыгунья, ты без друга пропадешь. Он
скромный человек, провинциальный житель, и ему нужна тоже скромная подруга
в этом городе соблазнов и скверны".
Магда держала на коленях собаку Левандовской - толстую желтую таксу с
сединой на морде и с длинной бородавкой на щеке. Она взяла в кулак
шелковое ухо собаки и, не поднимая глаз, ответила:
"Ах, это успеется. Мне только пятнадцать. И зачем? Все это будет так
- зря, я знаю этих господ".
"Ты дура, - сказала Левандовская с раздражением, - я тебе рассказываю
не о шалопае, а о добром, щедром человеке, который видел тебя на улице и с
тех пор только тобой и бредит".
"Какой-нибудь старичок", - заметила Магда и поцеловала собаку в лоб.
"Дура, - повторила Левандовская. - Ему тридцать лет, он бритый,
шикарный - шелковый галстук, золотой мундштук. У него только душа
скромная".
"Гулять, гулять", - сказала Магда собаке, - та сползла на пол и
потом, в коридоре, затрусила, держа тело бочком, как это делают все старые
таксы.
Господин, о котором шла речь, не был ни провинциалом, ни скромным
человеком, ни даже Мюллером (фамилия, под которой он представился). С
Левандовской он познакомился через двух темпераментных коммивояжеров, с
которыми играл в покер по дороге из Гамб