от, я записала номер". Лужина по
номеру позвонила, но резкий голос ответил, что тут
кинематографическая контора и никакого Фати нет. Какая-то
безнадежная путаница. Она собралась было попенять на немецких
горничных, чтобы вывести из молчания соседа, но тут заметила,
что разговор уже вспыхнул, говорят о новой книге. Барс
утверждал, что она написана изощренно и замысловато, и в каждом
слове чувствуется бессонная ночь; дамский голос сказал, что "ах
нет, она так легко читается"; Петров нагнулся к Лужиной и
шепнул ей цитату из Жуковского: "Лишь то, что писано с трудом,
читать легко"; а поэт, кого-то перебив на полслове, запальчиво
картавя, крикнул, что автор дурак; на что Василий Васильевич,
не читавший книги, укоризненно покачал головой. Только уже в
передней, когда все Друг с другом прощались в виде пробного
испытания, ибо потом все опять прощались друг с другом на
улице, хотя всем было идти в одну сторону,-- актер с
перещупанным лицом вдруг хватил себя по лбу ладонью: "Чуть не
забыл, голубушка,-- сказал он, при каждом слове почему-то
пожимая Лужиной руку.-- На днях у меня опрашивал ваш телефон
один человек из кинематографического королевства".-- Тут он
сделал удивленные глаза и отпустил руку Лужиной. "Как, вы не
знаете, что я теперь снимаюсь? Как же, как же. Большие роли, и
во всю морду". На этом месте его оттеснил поэт, и Лужина так и
не узнала, о каком человеке хотел сказать актер.
Гости ушли. Лужин сидел боком к столу, на котором замерли
в разных позах, как персонажи в заключительной сцене
"Ревизора", остатки угощения, пустые и недопитые стаканы. Одна
его рука была тяжело растопырена на скатерти. Из-под
полуопущенных, снова распухших век, он смотрел на черный,
свившийся от боли кончик спички, которая только что погасла у
него в пальцах. Его большое лицо, с вялыми складками у носа и
рта, слегка лоснилось, и на щеках, золотистой от света щетиной,
уже успел за день наметиться вечно сбриваемый и вечно всходящий
волос. Темно-серый, мохнатый на ощупь костюм облегал его
теснее, чем прежде, хотя был задуман просторным. Так сидел
Лужин, не шевелясь, и блестели стеклянные вазочки с конфетами;
и какая-то ложечка застыла на скатерти, далеко от всякого
прибора, и в полной неприкосновенности почему-то остался
маленький, не прельщавший взгляда, но очень, очень вкусный
пирог. "Что же это такое,-- думала Лужина, глядя на мужа,--
Господи, что же это такое?" И она почувствовала бессилие,
безнадежность, мутную тоску, словно взялась за дело, слишком
для нее трудное. И все пропадало зря, как этот пирог, все
пропадало зря,-- незачем было стараться, придумывать
развлечения, созывать занятных гостей. Она попробовала
представить себе, как вот этого, опять слепого, опять хмурого,
Лужина станет возить по Ривьере, и всего только и увидела:
Лужин сидит в номере гостиницы, уставившись в пол. С неприятным
чувством, что подглядывает сквозь замочную скважину судьбы, она
на миг нагнулась и увидела будущее,-- десять, двадцать,
тридцать лет,-- и все было то же самое, никакой перемены, все
тот же хмурый, согбенный Лужин, и молчание, и безнадежность.
Дурная, недостойная мысль, Ее душа сразу разогнулась опять, и
кругом были знакомые образы и заботы: пора спать, 'песочного
пирога в следующий раз не нуж
номеру позвонила, но резкий голос ответил, что тут
кинематографическая контора и никакого Фати нет. Какая-то
безнадежная путаница. Она собралась было попенять на немецких
горничных, чтобы вывести из молчания соседа, но тут заметила,
что разговор уже вспыхнул, говорят о новой книге. Барс
утверждал, что она написана изощренно и замысловато, и в каждом
слове чувствуется бессонная ночь; дамский голос сказал, что "ах
нет, она так легко читается"; Петров нагнулся к Лужиной и
шепнул ей цитату из Жуковского: "Лишь то, что писано с трудом,
читать легко"; а поэт, кого-то перебив на полслове, запальчиво
картавя, крикнул, что автор дурак; на что Василий Васильевич,
не читавший книги, укоризненно покачал головой. Только уже в
передней, когда все Друг с другом прощались в виде пробного
испытания, ибо потом все опять прощались друг с другом на
улице, хотя всем было идти в одну сторону,-- актер с
перещупанным лицом вдруг хватил себя по лбу ладонью: "Чуть не
забыл, голубушка,-- сказал он, при каждом слове почему-то
пожимая Лужиной руку.-- На днях у меня опрашивал ваш телефон
один человек из кинематографического королевства".-- Тут он
сделал удивленные глаза и отпустил руку Лужиной. "Как, вы не
знаете, что я теперь снимаюсь? Как же, как же. Большие роли, и
во всю морду". На этом месте его оттеснил поэт, и Лужина так и
не узнала, о каком человеке хотел сказать актер.
Гости ушли. Лужин сидел боком к столу, на котором замерли
в разных позах, как персонажи в заключительной сцене
"Ревизора", остатки угощения, пустые и недопитые стаканы. Одна
его рука была тяжело растопырена на скатерти. Из-под
полуопущенных, снова распухших век, он смотрел на черный,
свившийся от боли кончик спички, которая только что погасла у
него в пальцах. Его большое лицо, с вялыми складками у носа и
рта, слегка лоснилось, и на щеках, золотистой от света щетиной,
уже успел за день наметиться вечно сбриваемый и вечно всходящий
волос. Темно-серый, мохнатый на ощупь костюм облегал его
теснее, чем прежде, хотя был задуман просторным. Так сидел
Лужин, не шевелясь, и блестели стеклянные вазочки с конфетами;
и какая-то ложечка застыла на скатерти, далеко от всякого
прибора, и в полной неприкосновенности почему-то остался
маленький, не прельщавший взгляда, но очень, очень вкусный
пирог. "Что же это такое,-- думала Лужина, глядя на мужа,--
Господи, что же это такое?" И она почувствовала бессилие,
безнадежность, мутную тоску, словно взялась за дело, слишком
для нее трудное. И все пропадало зря, как этот пирог, все
пропадало зря,-- незачем было стараться, придумывать
развлечения, созывать занятных гостей. Она попробовала
представить себе, как вот этого, опять слепого, опять хмурого,
Лужина станет возить по Ривьере, и всего только и увидела:
Лужин сидит в номере гостиницы, уставившись в пол. С неприятным
чувством, что подглядывает сквозь замочную скважину судьбы, она
на миг нагнулась и увидела будущее,-- десять, двадцать,
тридцать лет,-- и все было то же самое, никакой перемены, все
тот же хмурый, согбенный Лужин, и молчание, и безнадежность.
Дурная, недостойная мысль, Ее душа сразу разогнулась опять, и
кругом были знакомые образы и заботы: пора спать, 'песочного
пирога в следующий раз не нуж