маешь! Там это просто! А у ней одна шляпка три тысячи
франков! Ну конечно, господин какой-то его палкой по роже...
Скандалище жуткий!
Тут хлопнуло в углу, и желтое абрау засветилось передо мною в
узком бокале... Помнится, пили за здоровье Измаила
Александровича.
И опять я слушал про Париж.
- Он, не смущаясь, говорит
ему: "Сколько?" А тот... ж-жулик! (Измаил Александрович даже
зажмурился.) "Восемь, говорит, тысяч!" А тот ему в ответ: "Получите!"
И вынимает руку и тут же показывает ему шиш!
- В Гранд-Опер<а?!
- Подумаешь! Плевал он на Гранд-Опер<а! Тут двое
министров во втором ряду.
- Ну, а тот? Тот-то что? - хохоча, спрашивал
кто-то.
- По матери, конечно!
- Батюшки!
- Ну, вывели обоих, там это просто...
Пир пошел шире. Уже плыл над столом, наслаивался дым. Уже под
ногой я ощутил что-то мягкое и скользкое и, наклонившись, увидел, что
это кусок лососины, и как он попал под ноги - неизвестно. Хохот
заглушал слова Измаила Александровича, и поразительные дальнейшие
парижские рассказы мне остались неизвестными.
Я не успел как следует задуматься над странностями
заграничной жизни, как звонок возвестил прибытие Егора Агап>енова. Тут
уж было сумбурновато. Из соседней комнаты слышалось пианино, тихо
кто-то наигрывал фокстрот, и я видел, как топтался мой молодой
человек, держа, прижав к себе, даму.
Егор Агап>енов вошел бодро, вошел размашисто, и следом за ним
вошел китаец, маленький, сухой, желтоватый, в очках с черным ободком.
За китайцем дама в желтом платье и крепкий бородатый мужчина по имени
Василий Петрович.
- Измашь тут? - воскликнул Егор и устремился к Измаилу
Александровичу.
Тот затрясся от радостного смеха,
воскликнул:
- Га! Егор! - и погрузил свою бороду в плечо Агап>енова. Китаец
ласково улыбался всем, но никакого звука не произносил, как и в
дальнейшем не произнес.
- Познакомьтесь с моим другом китайцем! - кричал Егор,
отцеловавшись с Измаилом Александровичем.
Но дальше стало шумно, путано. Помнится, танцевали в комнате
на ковре, отчего было неудобно. Кофе в чашке стояло на письменном
столе. Василий Петрович пил коньяк. Видел я спящего Баклажанова в
кресле. Накурено было крепко. И как-то почувствовалось, что пора,
собственно, и отправиться домой.
И совершенно неожиданно у меня произошел разговор с
Агап>еновым. Я заметил, что, как только дело пошло к трем часам ночи,
он стал проявлять признаки какого-то
беспокойства. И кое
с кем начинал о чем-то заговаривать, причем, сколько я понимаю, в
тумане и дыму получал твердые отказы. Я, погрузившись в кресло у
письменного стола, пил кофе, не понимая, почему мне щемило душу и
почему Париж вдруг представился каким-то скучным, так что даже и
побывать в нем вдруг перестало хотеться.
И тут надо мною склонилось широкое лицо с круглейшими очками.
Это был Агап>енов.
- Максудов? - спросил он.
- Да.
- Слышал, слышал, - сказал Агап>енов. - Рудольфи говорил. Вы,
говорят, роман напечатали?
- Да.
- Здоровый роман, говорят. Ух, Максудов! - вдруг зашептал
Агап>енов, подмигивая, - обратите внимание на этот персонаж...
Видите?
- Это - с бородой?
- Он, он, деверь мой.
- Писатель? - спросил я, изучая Василия Петровича, который,
улыбаясь тревожно-ласковой улыбкой, пил
коньяк.
- Нет! Кооператор из Тетюшей... Максудов, не теряйте
времени, - шептал Агап>енов, - жалеть будете. Такой тип поразительный!
Вам в ваших работах он необходим. Вы из него в одн
франков! Ну конечно, господин какой-то его палкой по роже...
Скандалище жуткий!
Тут хлопнуло в углу, и желтое абрау засветилось передо мною в
узком бокале... Помнится, пили за здоровье Измаила
Александровича.
И опять я слушал про Париж.
- Он, не смущаясь, говорит
ему: "Сколько?" А тот... ж-жулик! (Измаил Александрович даже
зажмурился.) "Восемь, говорит, тысяч!" А тот ему в ответ: "Получите!"
И вынимает руку и тут же показывает ему шиш!
- В Гранд-Опер<а?!
- Подумаешь! Плевал он на Гранд-Опер<а! Тут двое
министров во втором ряду.
- Ну, а тот? Тот-то что? - хохоча, спрашивал
кто-то.
- По матери, конечно!
- Батюшки!
- Ну, вывели обоих, там это просто...
Пир пошел шире. Уже плыл над столом, наслаивался дым. Уже под
ногой я ощутил что-то мягкое и скользкое и, наклонившись, увидел, что
это кусок лососины, и как он попал под ноги - неизвестно. Хохот
заглушал слова Измаила Александровича, и поразительные дальнейшие
парижские рассказы мне остались неизвестными.
Я не успел как следует задуматься над странностями
заграничной жизни, как звонок возвестил прибытие Егора Агап>енова. Тут
уж было сумбурновато. Из соседней комнаты слышалось пианино, тихо
кто-то наигрывал фокстрот, и я видел, как топтался мой молодой
человек, держа, прижав к себе, даму.
Егор Агап>енов вошел бодро, вошел размашисто, и следом за ним
вошел китаец, маленький, сухой, желтоватый, в очках с черным ободком.
За китайцем дама в желтом платье и крепкий бородатый мужчина по имени
Василий Петрович.
- Измашь тут? - воскликнул Егор и устремился к Измаилу
Александровичу.
Тот затрясся от радостного смеха,
воскликнул:
- Га! Егор! - и погрузил свою бороду в плечо Агап>енова. Китаец
ласково улыбался всем, но никакого звука не произносил, как и в
дальнейшем не произнес.
- Познакомьтесь с моим другом китайцем! - кричал Егор,
отцеловавшись с Измаилом Александровичем.
Но дальше стало шумно, путано. Помнится, танцевали в комнате
на ковре, отчего было неудобно. Кофе в чашке стояло на письменном
столе. Василий Петрович пил коньяк. Видел я спящего Баклажанова в
кресле. Накурено было крепко. И как-то почувствовалось, что пора,
собственно, и отправиться домой.
И совершенно неожиданно у меня произошел разговор с
Агап>еновым. Я заметил, что, как только дело пошло к трем часам ночи,
он стал проявлять признаки какого-то
беспокойства. И кое
с кем начинал о чем-то заговаривать, причем, сколько я понимаю, в
тумане и дыму получал твердые отказы. Я, погрузившись в кресло у
письменного стола, пил кофе, не понимая, почему мне щемило душу и
почему Париж вдруг представился каким-то скучным, так что даже и
побывать в нем вдруг перестало хотеться.
И тут надо мною склонилось широкое лицо с круглейшими очками.
Это был Агап>енов.
- Максудов? - спросил он.
- Да.
- Слышал, слышал, - сказал Агап>енов. - Рудольфи говорил. Вы,
говорят, роман напечатали?
- Да.
- Здоровый роман, говорят. Ух, Максудов! - вдруг зашептал
Агап>енов, подмигивая, - обратите внимание на этот персонаж...
Видите?
- Это - с бородой?
- Он, он, деверь мой.
- Писатель? - спросил я, изучая Василия Петровича, который,
улыбаясь тревожно-ласковой улыбкой, пил
коньяк.
- Нет! Кооператор из Тетюшей... Максудов, не теряйте
времени, - шептал Агап>енов, - жалеть будете. Такой тип поразительный!
Вам в ваших работах он необходим. Вы из него в одн