него в ужасе.
События следующего дня мне памятны. Утром у меня был удачно
обокраденный друг, которому я подарил один экземпляр романа, а
вечером я отправился на вечеринку, организованную группой писателей
по поводу важнейшего события - благополучного прибытия из-за границы
знаменитого литератора Измаила Александровича Бондаревского.
Торжество умножалось и тем, что одновременно чествовать
предполагалось и другого знаменитого литератора - Егора Агап>енова,
вернувшегося из своей поездки в Китай.
И одевался, и шел я на вечер в великом возбуждении. Как-никак
это был тот новый для меня мир, в который я стремился. Этот мир
должен был открыться передо мною, и притом с самой наилучшей
стороны - на вечеринке должны были быть первейшие представители
литературы, весь ее цвет.
И точно, когда я вошел в квартиру, я испытал радостный
подъем.
Первым, кто бросился мне в глаза, был тот самый вчерашний
молодой человек, пропоровший себе ухо гвоздем. Я узнал его, несмотря
на то, что он был весь забинтован свежими марлевыми
бинтами.
Мне он обрадовался,
как родному, и долго жал руки, присовокупляя, что всю ночь читал он
мой роман, причем он ему начал нравиться.
- Я тоже, - сказал я ему, - читал всю ночь, но он мне перестал
нравиться.
Мы тепло разговорились, при этом молодой человек сообщил мне,
что будет заливная осетрина, вообще был весел и
возбужден.
Я оглянулся - новый мир впускал меня к себе, и этот мир мне
понравился. Квартира была громадная, стол был накрыт на двадцать пять
примерно кувертов; хрусталь играл огнями; даже в черной икре сверкали
искры; зеленые свежие огурцы порождали глуповато-веселые мысли о
каких-то пикниках, почему-то о славе и прочем. Тут же меня
познакомили с известнейшим автором Лесосековым и с
Тунским - новеллистом. Дам было мало, но все же
были.
Ликоспастов был тише воды, ниже травы, и тут же как-то я
ощутил, что, пожалуй, он будет рангом пониже прочих, что с начинающим
даже русокудрым Лесосековым его уже сравнивать нельзя, не говоря уже,
конечно, об Агап>енове или Измаиле
Александровиче.
Ликоспастов пробрался ко мне, мы
поздоровались.
- Ну, что ж, - вздохнув почему-то, сказал
Ликоспастов, - поздравляю. Поздравляю от души. И прямо тебе
скажу - ловок ты, брат. Руку бы дал на отсечение, что роман твой
напечатать нельзя, просто невозможно. Как ты Рудольфи обработал, ума
не приложу. Но предсказываю тебе, что ты далеко пойдешь! А поглядеть
на тебя - тихоня... Но в тихом...
Тут поздравления Ликоспастова были прерваны громкими звонками
с парадного, и исполнявший обязанности хозяина критик Конкин (дело
происходило в его квартире) вскричал: "Он!"
И верно: это оказался Измаил Александрович. В передней
послышался звучный голос, потом звуки лобызаний, и в столовую вошел
маленького роста гражданин в целлулоидовом воротнике, в куртке.
Человек был сконфужен, тих, вежлив и в руках держал, почему-то не
оставив ее в передней, фуражку с бархатным околышем и пыльным круглым
следом от гражданской кокарды.
"Позвольте, тут какая-то путаница..." - подумал я, до того не
вязался вид вошедшего человека с здоровым хохотом и словом
"расстегаи", которое донеслось из передней.
Путаница,
оказалось, и была. Следом за вошедшим, нежно обнимая за талию, Конкин
вовлек в столовую высокого и плотного красавца со светлой вьющейся и
холеной бородой, в расчесанных кудрях.
Присутствовавший здесь беллетрист Фиалков, о котором мне
Рудольфи шепнул, что он шибко идет в
События следующего дня мне памятны. Утром у меня был удачно
обокраденный друг, которому я подарил один экземпляр романа, а
вечером я отправился на вечеринку, организованную группой писателей
по поводу важнейшего события - благополучного прибытия из-за границы
знаменитого литератора Измаила Александровича Бондаревского.
Торжество умножалось и тем, что одновременно чествовать
предполагалось и другого знаменитого литератора - Егора Агап>енова,
вернувшегося из своей поездки в Китай.
И одевался, и шел я на вечер в великом возбуждении. Как-никак
это был тот новый для меня мир, в который я стремился. Этот мир
должен был открыться передо мною, и притом с самой наилучшей
стороны - на вечеринке должны были быть первейшие представители
литературы, весь ее цвет.
И точно, когда я вошел в квартиру, я испытал радостный
подъем.
Первым, кто бросился мне в глаза, был тот самый вчерашний
молодой человек, пропоровший себе ухо гвоздем. Я узнал его, несмотря
на то, что он был весь забинтован свежими марлевыми
бинтами.
Мне он обрадовался,
как родному, и долго жал руки, присовокупляя, что всю ночь читал он
мой роман, причем он ему начал нравиться.
- Я тоже, - сказал я ему, - читал всю ночь, но он мне перестал
нравиться.
Мы тепло разговорились, при этом молодой человек сообщил мне,
что будет заливная осетрина, вообще был весел и
возбужден.
Я оглянулся - новый мир впускал меня к себе, и этот мир мне
понравился. Квартира была громадная, стол был накрыт на двадцать пять
примерно кувертов; хрусталь играл огнями; даже в черной икре сверкали
искры; зеленые свежие огурцы порождали глуповато-веселые мысли о
каких-то пикниках, почему-то о славе и прочем. Тут же меня
познакомили с известнейшим автором Лесосековым и с
Тунским - новеллистом. Дам было мало, но все же
были.
Ликоспастов был тише воды, ниже травы, и тут же как-то я
ощутил, что, пожалуй, он будет рангом пониже прочих, что с начинающим
даже русокудрым Лесосековым его уже сравнивать нельзя, не говоря уже,
конечно, об Агап>енове или Измаиле
Александровиче.
Ликоспастов пробрался ко мне, мы
поздоровались.
- Ну, что ж, - вздохнув почему-то, сказал
Ликоспастов, - поздравляю. Поздравляю от души. И прямо тебе
скажу - ловок ты, брат. Руку бы дал на отсечение, что роман твой
напечатать нельзя, просто невозможно. Как ты Рудольфи обработал, ума
не приложу. Но предсказываю тебе, что ты далеко пойдешь! А поглядеть
на тебя - тихоня... Но в тихом...
Тут поздравления Ликоспастова были прерваны громкими звонками
с парадного, и исполнявший обязанности хозяина критик Конкин (дело
происходило в его квартире) вскричал: "Он!"
И верно: это оказался Измаил Александрович. В передней
послышался звучный голос, потом звуки лобызаний, и в столовую вошел
маленького роста гражданин в целлулоидовом воротнике, в куртке.
Человек был сконфужен, тих, вежлив и в руках держал, почему-то не
оставив ее в передней, фуражку с бархатным околышем и пыльным круглым
следом от гражданской кокарды.
"Позвольте, тут какая-то путаница..." - подумал я, до того не
вязался вид вошедшего человека с здоровым хохотом и словом
"расстегаи", которое донеслось из передней.
Путаница,
оказалось, и была. Следом за вошедшим, нежно обнимая за талию, Конкин
вовлек в столовую высокого и плотного красавца со светлой вьющейся и
холеной бородой, в расчесанных кудрях.
Присутствовавший здесь беллетрист Фиалков, о котором мне
Рудольфи шепнул, что он шибко идет в