енно быстро. Я, неизвестно
зачем, положил рядом с собою книжку журнала; с целью читать, надо
полагать. Но ничего не прочел. Хотел поставить еще раз термометр, но
не поставил. Термометр лежит рядом на стуле, а мне за ним почему-то
надо идти куда-то. Потом стал совсем забываться. Лицо моего
сослуживца из "Пароходства" я помню, а лицо доктора расплылось.
Словом, это был грипп. Несколько дней я проплавал в жару, а потом
температура упала. Я перестал видеть Шан-Зелизе, и никто не плевал на
шляпку, и Париж не растягивался на сто верст.
Мне захотелось есть, и добрая соседка, жена мастера, сварила
мне бульон. Я его пил из чашки с отбитой ручкой, пытался читать свое
собственное сочинение, но читал строк по десяти и оставлял это
занятие.
На двенадцатый примерно день я был здоров. Меня удивило то,
что Рудольфи не навестил меня, хотя я и написал ему записку, чтобы он
пришел ко мне.
На двенадцатый день я вышел из дому, пошел в "Бюро
медицинских банок" и увидел на нем большой замок. Тогда я сел в
трамвай и долго ехал, держась за раму от слабости и дыша на замерзшее
стекло. Приехал туда, где жил Рудольфи. Позвонил. Не открывают. Еще
раз позвонил. Открыл старичок и поглядел на меня с
отвращением.
- Рудольфи дома?
Старичок посмотрел на носки своих ночных туфель и
ответил:
- Нету его.
На мои вопросы - куда он девался, когда будет, и даже на
нелепый вопрос, почему замок висит на "Бюро", стари
к как-то мялся, осведомился, кто я таков. Я объяснил все, даже про
роман рассказал. Тогда старичок сказал:
- Он уехал в Америку неделю тому
назад.
Можете убить меня, если я знаю, куда девался Рудольфи и
почему.
Куда девался журнал, что произошло с "Бюро", какая Америка,
как он уехал, не знаю и никогда не узнаю. Кто таков старичок, черт
его знает!
Под влиянием слабости после гриппа в истощенном моем мозгу
мелькнула даже мысль, что не видел ли я во сне все - то есть и самого
Рудольфи, и напечатанный роман, и Шан-Зелизе, и Василия Петровича, и
ухо, распоротое гвоздем. Но по приезде домой я нашел у себя девять
голубых книжек. Был напечатан роман. Был. Вот он.
Из напечатавшихся в книжке я, к сожалению, не знал никого.
Так что ни у кого не мог и справиться о
Рудольфи.
Съездив еще раз в "Бюро", я убедился, что никакого бюро там
уже нет, а есть кафе со столиками, покрытыми
клеенкой.
Нет, вы объясните мне, куда девались несколько сот книжек?
Где они?
Такого загадочного случая, как с этим романом и Рудольфи,
никогда в моей жизни не было.
Глава 7.
Самым разумным в таких странных обстоятельствах представлялось
просто все это забыть и перестать думать о Рудольфи, и об
исчезновении вместе с ним и номера журнала. Я так и
поступил.
Однако это не избавляло меня от жестокой необходимости жить
дальше. Я проверил свое прошлое.
- Итак, - говорил я самому себе, во время мартовской вьюги
сидя у керосинки, - я побывал в следующих
мирах.
Мир первый: университетская лаборатория, в коей я помню
вытяжной шкаф и колбы на штативах. Этот мир я покинул во время
гражданской войны. Не станем спорить о том, поступил ли я
легкомысленно или нет. После невероятных приключений (хотя, впрочем,
почему невероятных? - кто же не переживал невероятных приключений во
время гражданской войны?), словом, после этого я оказался в
"Пароходстве". В силу какой причины? Не будем таиться. Я лелеял мысль
стать писателем. Ну и что же? Я покинул и мир "Пароходства". И,
собственно говоря,
зачем, положил рядом с собою книжку журнала; с целью читать, надо
полагать. Но ничего не прочел. Хотел поставить еще раз термометр, но
не поставил. Термометр лежит рядом на стуле, а мне за ним почему-то
надо идти куда-то. Потом стал совсем забываться. Лицо моего
сослуживца из "Пароходства" я помню, а лицо доктора расплылось.
Словом, это был грипп. Несколько дней я проплавал в жару, а потом
температура упала. Я перестал видеть Шан-Зелизе, и никто не плевал на
шляпку, и Париж не растягивался на сто верст.
Мне захотелось есть, и добрая соседка, жена мастера, сварила
мне бульон. Я его пил из чашки с отбитой ручкой, пытался читать свое
собственное сочинение, но читал строк по десяти и оставлял это
занятие.
На двенадцатый примерно день я был здоров. Меня удивило то,
что Рудольфи не навестил меня, хотя я и написал ему записку, чтобы он
пришел ко мне.
На двенадцатый день я вышел из дому, пошел в "Бюро
медицинских банок" и увидел на нем большой замок. Тогда я сел в
трамвай и долго ехал, держась за раму от слабости и дыша на замерзшее
стекло. Приехал туда, где жил Рудольфи. Позвонил. Не открывают. Еще
раз позвонил. Открыл старичок и поглядел на меня с
отвращением.
- Рудольфи дома?
Старичок посмотрел на носки своих ночных туфель и
ответил:
- Нету его.
На мои вопросы - куда он девался, когда будет, и даже на
нелепый вопрос, почему замок висит на "Бюро", стари
к как-то мялся, осведомился, кто я таков. Я объяснил все, даже про
роман рассказал. Тогда старичок сказал:
- Он уехал в Америку неделю тому
назад.
Можете убить меня, если я знаю, куда девался Рудольфи и
почему.
Куда девался журнал, что произошло с "Бюро", какая Америка,
как он уехал, не знаю и никогда не узнаю. Кто таков старичок, черт
его знает!
Под влиянием слабости после гриппа в истощенном моем мозгу
мелькнула даже мысль, что не видел ли я во сне все - то есть и самого
Рудольфи, и напечатанный роман, и Шан-Зелизе, и Василия Петровича, и
ухо, распоротое гвоздем. Но по приезде домой я нашел у себя девять
голубых книжек. Был напечатан роман. Был. Вот он.
Из напечатавшихся в книжке я, к сожалению, не знал никого.
Так что ни у кого не мог и справиться о
Рудольфи.
Съездив еще раз в "Бюро", я убедился, что никакого бюро там
уже нет, а есть кафе со столиками, покрытыми
клеенкой.
Нет, вы объясните мне, куда девались несколько сот книжек?
Где они?
Такого загадочного случая, как с этим романом и Рудольфи,
никогда в моей жизни не было.
Глава 7.
Самым разумным в таких странных обстоятельствах представлялось
просто все это забыть и перестать думать о Рудольфи, и об
исчезновении вместе с ним и номера журнала. Я так и
поступил.
Однако это не избавляло меня от жестокой необходимости жить
дальше. Я проверил свое прошлое.
- Итак, - говорил я самому себе, во время мартовской вьюги
сидя у керосинки, - я побывал в следующих
мирах.
Мир первый: университетская лаборатория, в коей я помню
вытяжной шкаф и колбы на штативах. Этот мир я покинул во время
гражданской войны. Не станем спорить о том, поступил ли я
легкомысленно или нет. После невероятных приключений (хотя, впрочем,
почему невероятных? - кто же не переживал невероятных приключений во
время гражданской войны?), словом, после этого я оказался в
"Пароходстве". В силу какой причины? Не будем таиться. Я лелеял мысль
стать писателем. Ну и что же? Я покинул и мир "Пароходства". И,
собственно говоря,