у в него
засунул, потом под ним нижний, а затем уже с проклятием открыл
правый.
- Вот штука! - хрипел он, глядя на меня. - Вот штука... Мамаша!
Нашелся!
Он был необыкновенно счастлив в этот день и оставил меня
обедать.
Ликвидировав висевший на моей совести вопрос с револьвером, я
сделал шаг, который можно назвать рискованным, - бросил службу в
"Вестнике пароходства".
Я переходил в другой мир, бывал у Рудольфи и стал встречать
писателей, из которых некоторые имели уже крупную известность. Но все
это теперь как-то смылось в моей памяти, не оставив ничего, кроме
скуки, в ней, все это я позабыл. И лишь не могу забыть одной вещи:
это знакомства моего с издателем Рудольфи - Макаром
Рвацким.
Дело в том, что у Рудольфи было все: и ум, и сметка, и даже
некоторая эрудиция, у него только одного не было - денег. А между тем
азартная любовь Рудольфи к своему делу толкала его на то, чтобы во
что бы то ни стало издавать толстый журнал. Без этого он умер бы, я
полагаю.
В силу этой причины я однажды оказался в странном помещении
на одном из бульваров Москвы. Здесь помещался издатель Рвацкий, как
пояснил мне Рудольфи. Поразило меня то, что вывеска на входе в
помещение возвещала, что здесь - "Бюро фотографических принадлежностей".
Еще страннее было то, что никаких фотографических
принадлежностей, за исключением нескольких отрезов ситцу и сукна, в
газетную бумагу завернутых, не было в помещении.
Все оно кишело людьми. Все они были в пальто, в шляпах,
оживленно разговаривали между собою. Я услыхал мельком два
слова - "проволока" и "банки", страшно удивился, но и меня встретили
удивленными взорами. Я сказал, что я к Рвацкому по делу. Меня
немедленно и очень почтительно проводили за фанерную перегородку, где
удивление мое возросло до наивысшей степени.
На письменном столе, за которым помещался Рвацкий, стояли
нагроможденные одна на другую коробки с кильками.
Но сам Рвацкий не понравился мне еще более, нежели кильки в
его издательстве. Рвацкий был человеком сухим, худым, маленького
роста, одетым для моего глаза, привыкшего к блузам в "Пароходстве",
крайне странно. На нем была визитка, полосатые брюки, он был при
грязном крахмальном воротничке, а воротничок при зеленом галстуке, а
в галстуке этом была рубиновая булавка.
Рвацкий меня изумил, а я Рвацкого испугал или, вернее,
расстроил, когда я объяснил, что пришел подписать договор с ним на
печатание моего романа в издаваемом им журнале. Но тем не менее он
быстро пришел в себя, взял принесенные мною два экземпляра договора,
вынул самопишущее перо, подписал, не читая почти, оба и подпихнул мне
оба экземпляра вместе с самопишущим пером. Я уже вооружился
последним, как вдруг глянул на коробки с надписью "Килька отборная
астраханская" и сетью, возле который был рыболов с засученными
штанами, и какая-то щемящая мысль вторглась в
меня.
- Деньги мне уплатят сейчас же, как написано в
договоре? - спросил я.
Рвацкий превратился весь в улыбку сладости, вежливости.
Он кашлянул и сказал:
- Через две недели ровно, сейчас маленькая заминка...
Я положил перо.
- Или через неделю, - поспешно сказал Рвацкий, - почему же вы
не подписываете?
- Так мы уже тогда заодно и подпишем договор, - сказал
я, - когда заминка уляжется.
Рвацкий горько улыбнулся, качая головой.
- Вы мне не доверяете? - спросил он.
- Помилуйте!
- Наконец, в среду! - сказал Рвацкий. - Если вы имеете нужду в
деньгах.
- К сожа
засунул, потом под ним нижний, а затем уже с проклятием открыл
правый.
- Вот штука! - хрипел он, глядя на меня. - Вот штука... Мамаша!
Нашелся!
Он был необыкновенно счастлив в этот день и оставил меня
обедать.
Ликвидировав висевший на моей совести вопрос с револьвером, я
сделал шаг, который можно назвать рискованным, - бросил службу в
"Вестнике пароходства".
Я переходил в другой мир, бывал у Рудольфи и стал встречать
писателей, из которых некоторые имели уже крупную известность. Но все
это теперь как-то смылось в моей памяти, не оставив ничего, кроме
скуки, в ней, все это я позабыл. И лишь не могу забыть одной вещи:
это знакомства моего с издателем Рудольфи - Макаром
Рвацким.
Дело в том, что у Рудольфи было все: и ум, и сметка, и даже
некоторая эрудиция, у него только одного не было - денег. А между тем
азартная любовь Рудольфи к своему делу толкала его на то, чтобы во
что бы то ни стало издавать толстый журнал. Без этого он умер бы, я
полагаю.
В силу этой причины я однажды оказался в странном помещении
на одном из бульваров Москвы. Здесь помещался издатель Рвацкий, как
пояснил мне Рудольфи. Поразило меня то, что вывеска на входе в
помещение возвещала, что здесь - "Бюро фотографических принадлежностей".
Еще страннее было то, что никаких фотографических
принадлежностей, за исключением нескольких отрезов ситцу и сукна, в
газетную бумагу завернутых, не было в помещении.
Все оно кишело людьми. Все они были в пальто, в шляпах,
оживленно разговаривали между собою. Я услыхал мельком два
слова - "проволока" и "банки", страшно удивился, но и меня встретили
удивленными взорами. Я сказал, что я к Рвацкому по делу. Меня
немедленно и очень почтительно проводили за фанерную перегородку, где
удивление мое возросло до наивысшей степени.
На письменном столе, за которым помещался Рвацкий, стояли
нагроможденные одна на другую коробки с кильками.
Но сам Рвацкий не понравился мне еще более, нежели кильки в
его издательстве. Рвацкий был человеком сухим, худым, маленького
роста, одетым для моего глаза, привыкшего к блузам в "Пароходстве",
крайне странно. На нем была визитка, полосатые брюки, он был при
грязном крахмальном воротничке, а воротничок при зеленом галстуке, а
в галстуке этом была рубиновая булавка.
Рвацкий меня изумил, а я Рвацкого испугал или, вернее,
расстроил, когда я объяснил, что пришел подписать договор с ним на
печатание моего романа в издаваемом им журнале. Но тем не менее он
быстро пришел в себя, взял принесенные мною два экземпляра договора,
вынул самопишущее перо, подписал, не читая почти, оба и подпихнул мне
оба экземпляра вместе с самопишущим пером. Я уже вооружился
последним, как вдруг глянул на коробки с надписью "Килька отборная
астраханская" и сетью, возле который был рыболов с засученными
штанами, и какая-то щемящая мысль вторглась в
меня.
- Деньги мне уплатят сейчас же, как написано в
договоре? - спросил я.
Рвацкий превратился весь в улыбку сладости, вежливости.
Он кашлянул и сказал:
- Через две недели ровно, сейчас маленькая заминка...
Я положил перо.
- Или через неделю, - поспешно сказал Рвацкий, - почему же вы
не подписываете?
- Так мы уже тогда заодно и подпишем договор, - сказал
я, - когда заминка уляжется.
Рвацкий горько улыбнулся, качая головой.
- Вы мне не доверяете? - спросил он.
- Помилуйте!
- Наконец, в среду! - сказал Рвацкий. - Если вы имеете нужду в
деньгах.
- К сожа