ное на самом интересном месте,
теперь уж не состоится, и, следовательно, с завтрашнего же дня я
опять окажусь в пучине бедствий. Кроме того, нужно было предложить
чаю, а у меня не было масла. Вообще в голове была каша, в которую к
тому же впутывался и зря украденный револьвер.
Рудольфи между тем глотал страницу за страницей, и я тщетно
пытался узнать, какое впечатление роман производит на него. Лицо
Рудольфи ровно ничего не выражало.
Когда он сделал антракт, чтобы протереть стекла очков, я к
сказанным уже глупостям прибавил еще одну:
- А что говорил Ликоспастов о моем
романе?
- Он говорил, что этот роман никуда не годится, - холодно
ответил Рудольфи и перевернул страницу. ("Вот какая сволочь
Ликоспастов! Вместо того, чтобы поддержать друга и т. д.")
В час ночи мы выпили чаю, а в два Рудольфи дочитал последнюю
страницу.
Я заерзал на диване.
- Так, - сказал Рудольфи.
Помолчали.
- Толстому подражаете, - сказал Рудольфи.
Я рассердился.
- Кому именно из Толстых? - спросил я. - Их было много...
Алексею ли Константиновичу, известному писателю, Петру ли Андреевичу,
поймавшему за границей царевича Алексея, нумизмату ли Ивану Ивановичу
или Льву Николаичу?
- Вы где учились?
Тут приходится открыть маленькую тайну. Дело в том, что я
окончил в университете два факультета и скрывал
это.
- Я окончил церковноприходскую школу, - сказал я,
кашлянув.
- Вон как! - сказал Рудольфи, и улыбка тронула слегка его
губы.
Потом он спросил:
- Сколько раз в неделю вы бреетесь?
- Семь раз.
- Извините за нескромность, - продолжал Рудольфи, - а как вы
делаете, что у вас такой пробор?
- Бриолином смазываю голову. А позвольте спросить, почему все
это...
- Бога ради, - ответил Рудольфи, - я просто так, - и
добавил: - Интересно. Человек окончил приходскую школу, бреется каждый
день и лежит на полу возле керосинки. Вы - трудный человек! - Затем он
резко изменил голос и заговорил сурово: - Ваш роман Главлит не
пропустит, и никто его не напечатает. Его не примут ни в "Зорях", ни
в "Рассвете".
- Я это знаю, - сказал я твердо.
- И тем не менее я этот роман у вас беру, - сказал строго
Рудольфи (сердце мое сделало перебой), - и заплачу вам (тут он назвал
чудовищно маленькую сумму, забыл какую) за лист. Завтра он будет
перепечатан на машинке.
- В нем четыреста страниц! - воскликнул я
хрипло.
- Я разниму его на части, - железным голосом говорил
Рудольфи, - и двенадцать машинисток в бюро перепечатают его завтра к
вечеру.
Тут я перестал бунтовать и решил подчиниться Рудольфи.
- Переписка на ваш счет, - продолжал Рудольфи, а я только
кивал головой, как фигурка, - затем: надо будет вычеркнуть три
слова - на странице первой, семьдесят первой и триста
второй.
Я заглянул в тетради и увидел, что первое слово было
"Апокалипсис", второе - "архангелы" и третье - "дьявол". Я их покорно
вычеркнул; правда, мне хотелось сказать, что это наивные
вычеркивания, но я поглядел на Рудольфи и
замолчал.
- Затем, - продолжал Рудольфи, - вы поедете со мною в Главлит.
Причем я вас покорнейше прошу не произносить там ни одного
слова.
Все-таки я обиделся.
- Если вы находите, что я могу сказать что-нибудь... - начал я
мямлить с достоинством, - то я могу и дома
посидеть...
Рудольфи никакого внимания не обратил на эту попытку
возмущения и продолжал:
- Нет, вы не можете дома посидеть, а поедете со
мною.
- Чего же я там бу
теперь уж не состоится, и, следовательно, с завтрашнего же дня я
опять окажусь в пучине бедствий. Кроме того, нужно было предложить
чаю, а у меня не было масла. Вообще в голове была каша, в которую к
тому же впутывался и зря украденный револьвер.
Рудольфи между тем глотал страницу за страницей, и я тщетно
пытался узнать, какое впечатление роман производит на него. Лицо
Рудольфи ровно ничего не выражало.
Когда он сделал антракт, чтобы протереть стекла очков, я к
сказанным уже глупостям прибавил еще одну:
- А что говорил Ликоспастов о моем
романе?
- Он говорил, что этот роман никуда не годится, - холодно
ответил Рудольфи и перевернул страницу. ("Вот какая сволочь
Ликоспастов! Вместо того, чтобы поддержать друга и т. д.")
В час ночи мы выпили чаю, а в два Рудольфи дочитал последнюю
страницу.
Я заерзал на диване.
- Так, - сказал Рудольфи.
Помолчали.
- Толстому подражаете, - сказал Рудольфи.
Я рассердился.
- Кому именно из Толстых? - спросил я. - Их было много...
Алексею ли Константиновичу, известному писателю, Петру ли Андреевичу,
поймавшему за границей царевича Алексея, нумизмату ли Ивану Ивановичу
или Льву Николаичу?
- Вы где учились?
Тут приходится открыть маленькую тайну. Дело в том, что я
окончил в университете два факультета и скрывал
это.
- Я окончил церковноприходскую школу, - сказал я,
кашлянув.
- Вон как! - сказал Рудольфи, и улыбка тронула слегка его
губы.
Потом он спросил:
- Сколько раз в неделю вы бреетесь?
- Семь раз.
- Извините за нескромность, - продолжал Рудольфи, - а как вы
делаете, что у вас такой пробор?
- Бриолином смазываю голову. А позвольте спросить, почему все
это...
- Бога ради, - ответил Рудольфи, - я просто так, - и
добавил: - Интересно. Человек окончил приходскую школу, бреется каждый
день и лежит на полу возле керосинки. Вы - трудный человек! - Затем он
резко изменил голос и заговорил сурово: - Ваш роман Главлит не
пропустит, и никто его не напечатает. Его не примут ни в "Зорях", ни
в "Рассвете".
- Я это знаю, - сказал я твердо.
- И тем не менее я этот роман у вас беру, - сказал строго
Рудольфи (сердце мое сделало перебой), - и заплачу вам (тут он назвал
чудовищно маленькую сумму, забыл какую) за лист. Завтра он будет
перепечатан на машинке.
- В нем четыреста страниц! - воскликнул я
хрипло.
- Я разниму его на части, - железным голосом говорил
Рудольфи, - и двенадцать машинисток в бюро перепечатают его завтра к
вечеру.
Тут я перестал бунтовать и решил подчиниться Рудольфи.
- Переписка на ваш счет, - продолжал Рудольфи, а я только
кивал головой, как фигурка, - затем: надо будет вычеркнуть три
слова - на странице первой, семьдесят первой и триста
второй.
Я заглянул в тетради и увидел, что первое слово было
"Апокалипсис", второе - "архангелы" и третье - "дьявол". Я их покорно
вычеркнул; правда, мне хотелось сказать, что это наивные
вычеркивания, но я поглядел на Рудольфи и
замолчал.
- Затем, - продолжал Рудольфи, - вы поедете со мною в Главлит.
Причем я вас покорнейше прошу не произносить там ни одного
слова.
Все-таки я обиделся.
- Если вы находите, что я могу сказать что-нибудь... - начал я
мямлить с достоинством, - то я могу и дома
посидеть...
Рудольфи никакого внимания не обратил на эту попытку
возмущения и продолжал:
- Нет, вы не можете дома посидеть, а поедете со
мною.
- Чего же я там бу