отстегнула ошейник, пес помотал головой, фыркнул. Тяпнутый вырос
перед ним и скверный мутящий запах разлился от него.
"Фу, гадость... Отчего мне так мутно и страшно..." - подумал пес и
попятился от тяпнутого.
- Скорее, доктор, - нетерпеливо молвил Филипп Филиппович.
Резко и сладко пахнуло в воздухе. Тяпнутый, не сводя с пса
настороженных дрянных глаз, высунул из-за спины правую руку и быстро ткнул
псу в нос ком влажной ваты. Шарик оторопел, в голове у него легонько
закружилось, но он успел еще отпрянуть. Тяпнутый прыгнул за ним, и вдруг
залепил всю морду ватой. Тотчас же заперло дыхание, но еще раз пес успел
вырваться. "Злодей..." - мелькнуло в голове. - "За что?" - И еще раз
облепили. Тут неожиданно посреди смотровой представилось озеро, а на нем в
лодках очень веселые загробные небывалые розовые псы. Ноги лишились костей
и согнулись.
- На стол! - веселым голосом бухнули где-то слова Филиппа Филипповича
и расплылись в оранжевых струях. Ужас исчез, сменился радостью. Секунды
две угасающий пес любил тяпнутого. Затем весь мир перевернулся дном кверху
и была еще почувствована холодная, но приятная рука под животом. Потом -
ничего.
4
На узком операционном столе лежал, раскинувшись, пес Шарик и голова
его беспомощно колотилась о белую клеенчатую подушку. Живот его был
выстрижен и теперь доктор Борменталь, тяжело дыша и спеша, машинкой
въедаясь в шерсть, стриг голову Шарика. Филипп Филиппович, опершись
ладонями на край стола, блестящими, как золотые обода его очков, глазами
наблюдал за этой процедурой и говорил взволнованно:
- Иван Арнольдович, самый важный момент - когда я войду в турецкое
седло. Мгновенно, умоляю вас, подайте отросток и тут же шить. Если там у
меня начнет кровоточить, потеряем время и пса потеряем. Впрочем, для него
и так никакого шанса нету, - он помолчал, прищуря глаз, заглянул в как бы
насмешливо полуприкрытый глаз пса и добавил: - А знаете, жалко его.
Представьте, я привык к нему.
Руки он вздымал в это время, как будто благословлял на трудный подвиг
злосчастного пса Шарика. Он старался, чтобы ни одна пылинка не села на
черную резину.
Из-под выстриженной шерсти засверкала беловатая кожа собаки.
Борменталь отшвырнул машинку и вооружился бритвой. Он намылил беспомощную
маленькую голову и стал брить. Сильно хрустело под лезвием, кое-где
выступала кровь. Обрив голову, тяпнутый мокрым бензиновым комочком обтер
ее, затем оголенный живот пса растянул и промолвил, отдуваясь: "Готово".
Зина открыла кран над раковиной и Борменталь бросился мыть руки. Зина
из склянки полила их спиртом.
- Можно мне уйти, Филипп Филиппович? - спросила она, боязливо косясь
на бритую голову пса.
- Можешь.
Зина пропала. Борменталь засуетился дальше. Легкими марлевыми
салфеточками он обложил голову Шарика и тогда на подушке оказался никем не
виданный лысый песий череп и странная бородатая морда.
Тут шевельнулся жрец. Он выпрямился, глянул на собачью голову и
сказал:
- Ну, Господи, благослови. Нож.
Борменталь из сверкающей груды на столике вынул маленький брюхатый
ножик и подал его жрецу. Затем он облекся в такие же черные перчатки, как
и жрец.
- Спит? - спросил Филипп Филиппович.
- Спит.
Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобрели остреньки
перед ним и скверный мутящий запах разлился от него.
"Фу, гадость... Отчего мне так мутно и страшно..." - подумал пес и
попятился от тяпнутого.
- Скорее, доктор, - нетерпеливо молвил Филипп Филиппович.
Резко и сладко пахнуло в воздухе. Тяпнутый, не сводя с пса
настороженных дрянных глаз, высунул из-за спины правую руку и быстро ткнул
псу в нос ком влажной ваты. Шарик оторопел, в голове у него легонько
закружилось, но он успел еще отпрянуть. Тяпнутый прыгнул за ним, и вдруг
залепил всю морду ватой. Тотчас же заперло дыхание, но еще раз пес успел
вырваться. "Злодей..." - мелькнуло в голове. - "За что?" - И еще раз
облепили. Тут неожиданно посреди смотровой представилось озеро, а на нем в
лодках очень веселые загробные небывалые розовые псы. Ноги лишились костей
и согнулись.
- На стол! - веселым голосом бухнули где-то слова Филиппа Филипповича
и расплылись в оранжевых струях. Ужас исчез, сменился радостью. Секунды
две угасающий пес любил тяпнутого. Затем весь мир перевернулся дном кверху
и была еще почувствована холодная, но приятная рука под животом. Потом -
ничего.
4
На узком операционном столе лежал, раскинувшись, пес Шарик и голова
его беспомощно колотилась о белую клеенчатую подушку. Живот его был
выстрижен и теперь доктор Борменталь, тяжело дыша и спеша, машинкой
въедаясь в шерсть, стриг голову Шарика. Филипп Филиппович, опершись
ладонями на край стола, блестящими, как золотые обода его очков, глазами
наблюдал за этой процедурой и говорил взволнованно:
- Иван Арнольдович, самый важный момент - когда я войду в турецкое
седло. Мгновенно, умоляю вас, подайте отросток и тут же шить. Если там у
меня начнет кровоточить, потеряем время и пса потеряем. Впрочем, для него
и так никакого шанса нету, - он помолчал, прищуря глаз, заглянул в как бы
насмешливо полуприкрытый глаз пса и добавил: - А знаете, жалко его.
Представьте, я привык к нему.
Руки он вздымал в это время, как будто благословлял на трудный подвиг
злосчастного пса Шарика. Он старался, чтобы ни одна пылинка не села на
черную резину.
Из-под выстриженной шерсти засверкала беловатая кожа собаки.
Борменталь отшвырнул машинку и вооружился бритвой. Он намылил беспомощную
маленькую голову и стал брить. Сильно хрустело под лезвием, кое-где
выступала кровь. Обрив голову, тяпнутый мокрым бензиновым комочком обтер
ее, затем оголенный живот пса растянул и промолвил, отдуваясь: "Готово".
Зина открыла кран над раковиной и Борменталь бросился мыть руки. Зина
из склянки полила их спиртом.
- Можно мне уйти, Филипп Филиппович? - спросила она, боязливо косясь
на бритую голову пса.
- Можешь.
Зина пропала. Борменталь засуетился дальше. Легкими марлевыми
салфеточками он обложил голову Шарика и тогда на подушке оказался никем не
виданный лысый песий череп и странная бородатая морда.
Тут шевельнулся жрец. Он выпрямился, глянул на собачью голову и
сказал:
- Ну, Господи, благослови. Нож.
Борменталь из сверкающей груды на столике вынул маленький брюхатый
ножик и подал его жрецу. Затем он облекся в такие же черные перчатки, как
и жрец.
- Спит? - спросил Филипп Филиппович.
- Спит.
Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобрели остреньки