ится", - пес обиженно нахмурился и стал
шляться по квартире, а вся суета сосредоточилась в смотровой. Зина
оказалась неожиданно в халате, похожем на саван, и начала бегать из
смотровой в кухню и обратно.
"Пойти, что ли, пожрать? Ну их в болото", - решил пес и вдруг получил
сюрприз.
- Шарику ничего не давать, - загремела команда из смотровой.
- Усмотришь за ним, как же.
- Запереть!
И Шарика заманили и заперли в ванной.
"Хамство", - подумал Шарик, сидя в полутемной ванной комнате, -
"просто глупо..."
И около четверти часа он пробыл в ванной в странном настроении духа -
то ли в злобе, то ли в каком-то тяжелом упадке. Все было скучно, неясно...
"Ладно, будете вы иметь калоши завтра, многоуважаемый Филипп
Филиппович", - думал он, - "две пары уже пришлось прикупить и еще одну
купите. Чтоб вы псов не запирали".
Но вдруг его яростную мысль перебило. Внезапно и ясно почему-то
вспомнился кусок самой ранней юности - солнечный необъятный двор у
Преображенской заставы, осколки солнца в бутылках, битый кирпич, вольные
псы побродяги.
"Нет, куда уж, ни на какую волю отсюда не уйдешь, зачем лгать", -
тосковал пес, сопя носом, - "привык. Я барский пес, интеллигентное
существо, отведал лучшей жизни. Да и что такое воля? Так, дым, мираж,
фикция... Бред этих злосчастных демократов..."
Потом полутьма в ванной стала страшной, он завыл, бросился на дверь,
стал царапаться.
"У-у-у!" - как в бочку пролетело по квартире.
"Сову раздеру опять" - бешено, но бессильно подумал пес. Затем ослаб,
полежал, а когда поднялся, шерсть на нем встала вдруг дыбом, почему-то в
ванне померещились отвратительные волчьи глаза.
И в разгар муки дверь открылась. Пес вышел, отряхнувшись, и угрюмо
собрался на кухню, но Зина за ошейник настойчиво повлекла его в смотровую.
Холодок прошел у пса под сердцем.
"Зачем же я понадобился?" - подумал он подозрительно, - "бок зажил,
ничего не понимаю".
И он поехал лапами по скользкому паркету, так и был привезен в
смотровую. В ней сразу поразило невиданное освещение. Белый шар под
потолком сиял до того, что резало глаза. В белом сиянии стоял жрец и
сквозь зубы напевал про священные берега Нила. Только по смутному запаху
можно было узнать, что это Филипп Филиппович. Подстриженная его седина
скрывалась под белым колпаком, напоминающим патриарший куколь; божество
было все в белом, а поверх белого, как епитрахиль, был надет резиновый
узкий фартук. Руки - в черных перчатках.
В куколе оказался и тяпнутый. Длинный стол был раскинут, а сбоку
придвинули маленький четырехугольный на блестящей ноге.
Пес здесь возненавидел больше всего тяпнутого и больше всего за его
сегодняшние глаза. Обычно смелые и прямые, ныне они бегали во все стороны
от песьих глаз. Они были насторожены, фальшивы и в глубине их таилось
нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление. Пес глянул на него
тяжело и пасмурно и ушел в угол.
- Ошейник, Зина, - негромко молвил Филипп Филиппович, - только не
волнуй его.
У Зины мгновенно стали такие же мерзкие глаза, как у тяпнутого. Она
подошла к псу и явно фальшиво погладила его. Тот с тоской и презрением
поглядел на нее.
"Что же... Вас трое. Возьмете, если захотите. Только стыдно вам...
Хоть бы я знал, что будете делать со мной..."
Зина
шляться по квартире, а вся суета сосредоточилась в смотровой. Зина
оказалась неожиданно в халате, похожем на саван, и начала бегать из
смотровой в кухню и обратно.
"Пойти, что ли, пожрать? Ну их в болото", - решил пес и вдруг получил
сюрприз.
- Шарику ничего не давать, - загремела команда из смотровой.
- Усмотришь за ним, как же.
- Запереть!
И Шарика заманили и заперли в ванной.
"Хамство", - подумал Шарик, сидя в полутемной ванной комнате, -
"просто глупо..."
И около четверти часа он пробыл в ванной в странном настроении духа -
то ли в злобе, то ли в каком-то тяжелом упадке. Все было скучно, неясно...
"Ладно, будете вы иметь калоши завтра, многоуважаемый Филипп
Филиппович", - думал он, - "две пары уже пришлось прикупить и еще одну
купите. Чтоб вы псов не запирали".
Но вдруг его яростную мысль перебило. Внезапно и ясно почему-то
вспомнился кусок самой ранней юности - солнечный необъятный двор у
Преображенской заставы, осколки солнца в бутылках, битый кирпич, вольные
псы побродяги.
"Нет, куда уж, ни на какую волю отсюда не уйдешь, зачем лгать", -
тосковал пес, сопя носом, - "привык. Я барский пес, интеллигентное
существо, отведал лучшей жизни. Да и что такое воля? Так, дым, мираж,
фикция... Бред этих злосчастных демократов..."
Потом полутьма в ванной стала страшной, он завыл, бросился на дверь,
стал царапаться.
"У-у-у!" - как в бочку пролетело по квартире.
"Сову раздеру опять" - бешено, но бессильно подумал пес. Затем ослаб,
полежал, а когда поднялся, шерсть на нем встала вдруг дыбом, почему-то в
ванне померещились отвратительные волчьи глаза.
И в разгар муки дверь открылась. Пес вышел, отряхнувшись, и угрюмо
собрался на кухню, но Зина за ошейник настойчиво повлекла его в смотровую.
Холодок прошел у пса под сердцем.
"Зачем же я понадобился?" - подумал он подозрительно, - "бок зажил,
ничего не понимаю".
И он поехал лапами по скользкому паркету, так и был привезен в
смотровую. В ней сразу поразило невиданное освещение. Белый шар под
потолком сиял до того, что резало глаза. В белом сиянии стоял жрец и
сквозь зубы напевал про священные берега Нила. Только по смутному запаху
можно было узнать, что это Филипп Филиппович. Подстриженная его седина
скрывалась под белым колпаком, напоминающим патриарший куколь; божество
было все в белом, а поверх белого, как епитрахиль, был надет резиновый
узкий фартук. Руки - в черных перчатках.
В куколе оказался и тяпнутый. Длинный стол был раскинут, а сбоку
придвинули маленький четырехугольный на блестящей ноге.
Пес здесь возненавидел больше всего тяпнутого и больше всего за его
сегодняшние глаза. Обычно смелые и прямые, ныне они бегали во все стороны
от песьих глаз. Они были насторожены, фальшивы и в глубине их таилось
нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление. Пес глянул на него
тяжело и пасмурно и ушел в угол.
- Ошейник, Зина, - негромко молвил Филипп Филиппович, - только не
волнуй его.
У Зины мгновенно стали такие же мерзкие глаза, как у тяпнутого. Она
подошла к псу и явно фальшиво погладила его. Тот с тоской и презрением
поглядел на нее.
"Что же... Вас трое. Возьмете, если захотите. Только стыдно вам...
Хоть бы я знал, что будете делать со мной..."
Зина