о с первой чертой в связи
все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: черные и
мистические краски (я - мистический писатель), в которых изображены
бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий
скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей
отсталой стране, и противупоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а
самое главное - изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые
задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е.
Салтыкова-Щедрина.
Нечего и говорить, что пресса СССР и не подумала серьезно отметить все
это, занятая малоубедительными сообщениями о том, что в сатире М. Булгакова
- "клевета".
Один лишь раз, в начале моей известности, было замечено с оттенком как
бы высокомерного удивления:
"М. Булгаков хочет стать сатириком нашей эпохи" ("Книгоша", N6-1925г.
).
Увы, глагол "хотеть" напрасно взят в настоящем времени. Его надлежит
перевести в плюсквамперфектум: М. Булгаков стал сатириком как раз в то
время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР
абсолютно немыслима.
Не мне выпала честь выразить эту криминальную мысль в печати. Она
выражена с совершенной ясностью в статье В. Блюма (N6 "Лит. газ."), и смысл
этой статьи блестяще и точно укладывается в одну формулу:
всякий сатирик в СССР посягает на советский строй.
Мыслим ли я в СССР?
5
И, наконец, последние мои черты в погубленных пьесах -"Дни Турбиных",
"Бег" и в романе "Белая гвардия": упорное изображение русской интеллигенции
как лучшего слоя в нашей стране. В частности, изображение
интеллигентско-дворянской семьи, волею непреложной судьбы брошенной в годы
гражданской войны в лагерь белой гвардии, в традициях "Войны и мира". Такое
изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с
интеллигенцией.
Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР,
наравне со своими героями, получает - несмотря на свои великие усилия стать
бесстрастно над красными и белыми - аттестат белогвардейца-врага, а получив
его, как всякий понимает, может считать себя конченным человеком в СССР.
6
Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет. Я
не могу сказать, какой глубины криминал можно отыскать в нем, но я прошу об
одном: за пределами его не искать ничего. Он исполнен совершенно
добросовестно.
7
Ныне я уничтожен.
Уничтожение это было встречено советской общественностью с полной
радостью и названо "достижением".
Р. Пикель, отмечая мое уничтожение ("Изв.", 15/IX-1929г.), высказал
либеральную мысль:
"Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка
советских драматургов".
И обнадежил зарезанного писателя словами, что "речь идет о его прошлых
драматургических произведениях".
Однако жизнь, в лице Главреперткома, доказала, что либерализм Р. Пикеля
ни на чем не основан.
18 марта 1930 года я получил из Главреперткома бумагу, лаконически
сообщающую, что не прошлая, а новая моя пьеса "Кабала святош" ("Мольер") К
ПРЕДСТАВЛЕНИЮ НЕ РАЗРЕШЕНА.
Скажу коротко: под двумя строчками казенной бумаги погребены - работа в
книгохранилищах, моя фантазия, пьеса, получившая от квалифицированных
театральных специалистов бесч
все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: черные и
мистические краски (я - мистический писатель), в которых изображены
бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий
скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей
отсталой стране, и противупоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а
самое главное - изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые
задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е.
Салтыкова-Щедрина.
Нечего и говорить, что пресса СССР и не подумала серьезно отметить все
это, занятая малоубедительными сообщениями о том, что в сатире М. Булгакова
- "клевета".
Один лишь раз, в начале моей известности, было замечено с оттенком как
бы высокомерного удивления:
"М. Булгаков хочет стать сатириком нашей эпохи" ("Книгоша", N6-1925г.
).
Увы, глагол "хотеть" напрасно взят в настоящем времени. Его надлежит
перевести в плюсквамперфектум: М. Булгаков стал сатириком как раз в то
время, когда никакая настоящая (проникающая в запретные зоны) сатира в СССР
абсолютно немыслима.
Не мне выпала честь выразить эту криминальную мысль в печати. Она
выражена с совершенной ясностью в статье В. Блюма (N6 "Лит. газ."), и смысл
этой статьи блестяще и точно укладывается в одну формулу:
всякий сатирик в СССР посягает на советский строй.
Мыслим ли я в СССР?
5
И, наконец, последние мои черты в погубленных пьесах -"Дни Турбиных",
"Бег" и в романе "Белая гвардия": упорное изображение русской интеллигенции
как лучшего слоя в нашей стране. В частности, изображение
интеллигентско-дворянской семьи, волею непреложной судьбы брошенной в годы
гражданской войны в лагерь белой гвардии, в традициях "Войны и мира". Такое
изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с
интеллигенцией.
Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР,
наравне со своими героями, получает - несмотря на свои великие усилия стать
бесстрастно над красными и белыми - аттестат белогвардейца-врага, а получив
его, как всякий понимает, может считать себя конченным человеком в СССР.
6
Мой литературный портрет закончен, и он же есть политический портрет. Я
не могу сказать, какой глубины криминал можно отыскать в нем, но я прошу об
одном: за пределами его не искать ничего. Он исполнен совершенно
добросовестно.
7
Ныне я уничтожен.
Уничтожение это было встречено советской общественностью с полной
радостью и названо "достижением".
Р. Пикель, отмечая мое уничтожение ("Изв.", 15/IX-1929г.), высказал
либеральную мысль:
"Мы не хотим этим сказать, что имя Булгакова вычеркнуто из списка
советских драматургов".
И обнадежил зарезанного писателя словами, что "речь идет о его прошлых
драматургических произведениях".
Однако жизнь, в лице Главреперткома, доказала, что либерализм Р. Пикеля
ни на чем не основан.
18 марта 1930 года я получил из Главреперткома бумагу, лаконически
сообщающую, что не прошлая, а новая моя пьеса "Кабала святош" ("Мольер") К
ПРЕДСТАВЛЕНИЮ НЕ РАЗРЕШЕНА.
Скажу коротко: под двумя строчками казенной бумаги погребены - работа в
книгохранилищах, моя фантазия, пьеса, получившая от квалифицированных
театральных специалистов бесч