Дворец ирода великого не принимал никакого участия в тор-
жестве пасхальной ночи. В подсобных покоях дворца, обращенных
на юг, где разместились офицеры римской когорты и легат леги-
она, светились огни, там чувствовалось какое-то движение и
жизнь, передняя же часть, парадная, где был единственный и не-
вольный жилец дворца - прокуратор, - вся она, со своими колон-
надами и золотыми статуями, как будто ослепла под ярчайшей лу-
ной. Тут, внутри дворца, господствовали мрак и тишина. И внутрь
прокуратор, как и говорил афранию, уйти не пожелал. Он велел
постель приготовить на балконе, там же, где обедал, а утром вел
допрос. Прокуратор лег на приготовленное ложе, но сон не по-
желал прийти к нему. Оголенная луна висела высоко в чистом не-
бе, и прокуратор не сводил с нее глаз в течении нескольких ча-
сов.
Примерно в полночь сон наконец сжалился над игемоном. Судо-
рожно зевнув, прокуратор растегнул и сбросил плащ, снял опо-
ясывающий рубаху ремень с широким стальным ножом в ножнах, по-
ложил его в кресло у ложа, снял сандалии и вытянулся. Банга
тотчас поднялся к нему на постель и лег рядом, голова к голове,
и прокуратор, положив собаке руку на шею, закрыл наконец глаза.
Только тогда заснул и пес.
Ложе было в полутьме, закрываемое от луны колонной, но от
ступеней крыльца тянулась к постели лунная лента. И лишь только
прокуратор потерял связь с тем, что было вокруг него в дейст-
вительности, он немедленно тронулся по светящейся дороге и по-
шел по ней вверх прямо к луне. Он даже рассмеялся во сне от
счастья, до того все сложилось прекрасно и неповторимо на про-
зрачной голубой дороге. Он шел в сопровождении банга, а рядом с
ним шел бродячий философ. Они спорили о чем-то очень сложном и
важном, причем ни один из них не мог победить другого. Они ни в
чем не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно
интересен и нескончаем. Само собой разумеется, что сегодняшняя
казнь оказалась чистейшим недоразумением- ведь вот же философ,
выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все
люди добрые, шел рядом, следовательно, он был жив. И, конечно,
совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого че-
ловека можно казнить. Казни не было! Не было! Вот в чем пре-
лесть этого путешествия вверх по лестнице луны.
Свободного времени было столько, сколько надобно, а гроза
будет только к вечеру, и трусость, несомненно, один из самых
188
страшных пороков. Так говорил иешуа га-ноцри. Нет, философ, я
тебе возражаю: это самый страшный порок.
Вот, например, не струсил же теперешний прокуратор иудеи, а
бывший трибун в легионе, тогда, в долине дев, когда яростные
германцы чуть не загрызли крысобоя-великана. Но, помилуйте ме-
ня, философ! Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что
из-за человека, совершившего преступление против кесаря, по-
губит свою карьеру прокуратор иудеи?
- Да, да, - стонал и всхлипывал во сне пилат.
Разумеется, погубит. Утром бы еще не погубил, а теперь,
ночью, взвесив все, согласен погубить. Он пойдет на все, чтобы
спасти от казни решительно ни в чем не виноватого безумного
мечтателя и врача!
- Мы теперь будем всегда вме