ысли... Потом глянул на часы. Черт! Оказывается, я уже
двенадцать минут дома. А там ждут.
...С каждым часом промедления...
Часы составляются из минут, а минуты в таких случаях летят бешено. Я
швырнул Додерляйна и побежал обратно в больницу.
Там все уже было готово. Фельдшер стоял у столика, приготовляя на нем маску
и склянку с хлороформом. Роженица уже лежала на операционном столе.
Непрерывный стон разносился по больнице.
- Терпи, терпи, - ласково бормотала Пелагея Ивановна, наклоняясь к
женщине, - доктор сейчас тебе поможет...
- О-ой! Моченьки... Нет... Нет моей моченьки!.. Я не вытерплю! - Небось...
Небось... - бормотала акушерка, - вытерпишь! Сейчас понюхать тебе дадим...
Ничего и не услышишь.
Из кранов с шумом потекла вода, и мы с Анной Николаевной стали чистить и
мыть обнаженные по локоть руки. Анна Николаевна под стон и вопли
рассказывала мне, как мой предшественник - опытный хирург - делал повороты.
Я жадно слушал ее, стараясь не проронить ни слова. И эти десять минут дали
мне больше, чем все то, что я прочел по акушерству к государственным
экзаменам, на которых именно по акушерству я получил весьма. Из отрывочных
слов, неоконченных фраз, мимоходом брошенных намеков я узнал то самое
необходимое, чего не бывает ни в каких книгах. И к тому времени, когда
стерильной марлей я начал вытирать идеальной белизны и чистоты руки,
решимость овладела мной и в голове у меня был совершенно определенный и
твердый план. Комбинированный там или некомбинированный, сейчас мне об этом
и думать не нужно.
Все эти ученые слова ни к чему в этот момент. Важно одно: я должен ввести
одну руку внутрь, другой рукой снаружи помогать повороту и, полагаясь не на
книги, а на чувство меры, без которого врач никуда не годится, осторожно,
но настойчиво низвесть одну ножку и за нее извлечь младенца.
Я должен быть спокоен и осторожен и в то же время безгранично решителен,
нетруслив.
- Давайте, - приказал я фельдшеру и начал смазывать пальцы йодом.
Пелагея Ивановна тотчас же сложила руки роженицы, а фельдшер закрыл маской
ее измученное лицо. Из темно-желтой склянки медленно начал капать
хлороформ. Сладкий и тошный запах начал наполнять комнату. Лица у фельдшера
и акушерок стали строгими, как будто вдохновенными...
- Га-а! А!! - вдруг выкрикнула женщина. Несколько секунд она судорожно
рвалась, стараясь сбросить маску.
- Держите !
Пелагея Ивановна схватила ее за руки, уложила и прижала к груди. Еще
несколько раз выкрикнула женщина, отворачивая от маски лицо. Но реже...
реже... глухо жала к груди. Еще несколько раз выкрикнула женщина,
отворачивая от маски лицо. Но реже... реже... глухо забормотала:
- Га-а... пусти! а!..
Потом все слабее, слабее. В белой комнате наступила тишина. Прозрачные
капли все падали и падали на белую марлю.
- Пелагея Ивановна, пульс?
- Хорош.
Пелагея Ивановна приподняла руку женщины и выпустила; та безжизненно, как
плеть, шлепнулась о простыни.
Фельдшер, сдвинув маску, посмотрел зрачок.
- Спит.
...............................................................
Лужа крови. Мои руки по локоть в крови. Кровяные пятна на простынях.
Красные сгустки и комки марли. А Пелагея Ивановна уже встряхивает младенца
и похлопывает его. Аксинья гремит ведрами, наливая в тазы воду. Младенца
погружают то в холодную, то в горячую воду. Он молчит, и голова его
безжизненно, словно на ниточке, болтается из стороны в сторону. Но вот
вдруг не то скрип, не то вздох, а з
двенадцать минут дома. А там ждут.
...С каждым часом промедления...
Часы составляются из минут, а минуты в таких случаях летят бешено. Я
швырнул Додерляйна и побежал обратно в больницу.
Там все уже было готово. Фельдшер стоял у столика, приготовляя на нем маску
и склянку с хлороформом. Роженица уже лежала на операционном столе.
Непрерывный стон разносился по больнице.
- Терпи, терпи, - ласково бормотала Пелагея Ивановна, наклоняясь к
женщине, - доктор сейчас тебе поможет...
- О-ой! Моченьки... Нет... Нет моей моченьки!.. Я не вытерплю! - Небось...
Небось... - бормотала акушерка, - вытерпишь! Сейчас понюхать тебе дадим...
Ничего и не услышишь.
Из кранов с шумом потекла вода, и мы с Анной Николаевной стали чистить и
мыть обнаженные по локоть руки. Анна Николаевна под стон и вопли
рассказывала мне, как мой предшественник - опытный хирург - делал повороты.
Я жадно слушал ее, стараясь не проронить ни слова. И эти десять минут дали
мне больше, чем все то, что я прочел по акушерству к государственным
экзаменам, на которых именно по акушерству я получил весьма. Из отрывочных
слов, неоконченных фраз, мимоходом брошенных намеков я узнал то самое
необходимое, чего не бывает ни в каких книгах. И к тому времени, когда
стерильной марлей я начал вытирать идеальной белизны и чистоты руки,
решимость овладела мной и в голове у меня был совершенно определенный и
твердый план. Комбинированный там или некомбинированный, сейчас мне об этом
и думать не нужно.
Все эти ученые слова ни к чему в этот момент. Важно одно: я должен ввести
одну руку внутрь, другой рукой снаружи помогать повороту и, полагаясь не на
книги, а на чувство меры, без которого врач никуда не годится, осторожно,
но настойчиво низвесть одну ножку и за нее извлечь младенца.
Я должен быть спокоен и осторожен и в то же время безгранично решителен,
нетруслив.
- Давайте, - приказал я фельдшеру и начал смазывать пальцы йодом.
Пелагея Ивановна тотчас же сложила руки роженицы, а фельдшер закрыл маской
ее измученное лицо. Из темно-желтой склянки медленно начал капать
хлороформ. Сладкий и тошный запах начал наполнять комнату. Лица у фельдшера
и акушерок стали строгими, как будто вдохновенными...
- Га-а! А!! - вдруг выкрикнула женщина. Несколько секунд она судорожно
рвалась, стараясь сбросить маску.
- Держите !
Пелагея Ивановна схватила ее за руки, уложила и прижала к груди. Еще
несколько раз выкрикнула женщина, отворачивая от маски лицо. Но реже...
реже... глухо жала к груди. Еще несколько раз выкрикнула женщина,
отворачивая от маски лицо. Но реже... реже... глухо забормотала:
- Га-а... пусти! а!..
Потом все слабее, слабее. В белой комнате наступила тишина. Прозрачные
капли все падали и падали на белую марлю.
- Пелагея Ивановна, пульс?
- Хорош.
Пелагея Ивановна приподняла руку женщины и выпустила; та безжизненно, как
плеть, шлепнулась о простыни.
Фельдшер, сдвинув маску, посмотрел зрачок.
- Спит.
...............................................................
Лужа крови. Мои руки по локоть в крови. Кровяные пятна на простынях.
Красные сгустки и комки марли. А Пелагея Ивановна уже встряхивает младенца
и похлопывает его. Аксинья гремит ведрами, наливая в тазы воду. Младенца
погружают то в холодную, то в горячую воду. Он молчит, и голова его
безжизненно, словно на ниточке, болтается из стороны в сторону. Но вот
вдруг не то скрип, не то вздох, а з