а ним слабый, хриплый первый крик.
- Жив... жив - бормочет Пелагея Ивановна и укладывает младенца на
подушку.
И мать жива. Ничего страшного, по счастью, не случилось. Вот я сам ощупываю
пульс. Да, он ровный и четкий, и фельдшер тихонько трясет женщину за плечо
и говорит:
- Ну, тетя, тетя, просыпайся.
Отбрасывают в сторону окровавленные простыни и торопливо закрывают мать
чистой, и фельдшер с Аксиньей уносят ее в палату. Спеленатый младенец
уезжает на подушке. Сморщенное коричневое личико глядит из белого ободка, и
не прерывается тоненький, плаксивый писк.
Вода бежит из кранов умывальников. Анна Николаевна жадно затягивается
папироской, щурится от дыма, кашляет.
- А вы, доктор, хорошо сделали поворот, уверенно так.
Я усердно тру щеткой руки, искоса взглядываю на нее: не смеется ли? Но на
лице у нее искреннее выражение горделивого удовольствия. Сердце мое полно
радости. Я гляжу на кровавый и белый беспорядок кругом, на красную воду в
тазу и чувствую себя победителем. Но в глубине где-то шевелится червяк
сомнения.
- Посмотрим еще, что будет дальше, - говорю я.
Анна Николаевна удивленно вскидывает на меня глаза.
- Что же может быть? Все благополучно.
Я неопределенно бормочу что-то в ответ. Мне, собственно говоря, хочется
сказать вот что: все ли там цело у матери, не повредил ли я ей во время
операции... Это-то смутно терзает мое сердце. Но мои знания в акушерстве
так неясны, так книжно отрывочны! Разрыв? А в чем он должен выразиться? И
когда он даст знать о себе - сейчас же или, быть может, позже?.. Нет, уж
лучше не заговаривать на эту тему.
- Ну мало ли что, - говорю я, - не исключена возможность заражения, -
повторяю я первую попавшуюся фразу из какого-то учебника.
- Ах, э-это! - спокойно тянет Анна Николаевна - ну, даст бог, ничего не
будет. Да и откуда? Все стерильно, чисто.
* * *
Было начало второго, когда я вернулся к себе. На столе в кабинете в пятне
света от лампы мирно лежал раскрытый на странице Опасности поворота
Додерляйн. С час еще, глотая простывший чай, я сидел над ним, перелистывая
страницы. И тут произошла интересная вещь: все прежние темные места
сделались совершенно понятными, словно налились светом, и здесь, при свете
лампы, ночью, в глуши, я понял, что значит настоящее знание.
Большой опыт можно приобрести в деревне, - думал я, засыпая, - но только
нужно читать, читать, побольше... читать...
Михаил Булгаков
ЗАПИСКИ ЮНОГО ВРАЧА
Версия 1.0 от 29 декабря 1996 г.
Сверка произведена по Собранию сочинений в пяти томах
(Москва, Художественная литература, 1991г.).
МОРФИЙ
I
Давно уже отмечено умными людьми, что счастье - как здоровье: когда оно
налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы - как вспоминаешь о
счастье, о, как вспоминаешь!
Что касается меня, то я, как выяснилось это теперь, был счастлив в 1917
году, зимой. Незабываемый, вьюжный, стремительный год!
Начавшаяся вьюга подхватила меня, как клочок изорванной газеты, и
перенесла с глухого участка в уездный город. Велика штука, подумашь,
уездный город? Но если кто-нибудь подобно мне просидел, в снегу зимой, в
строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день,
если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким
сердечным биением, точно
- Жив... жив - бормочет Пелагея Ивановна и укладывает младенца на
подушку.
И мать жива. Ничего страшного, по счастью, не случилось. Вот я сам ощупываю
пульс. Да, он ровный и четкий, и фельдшер тихонько трясет женщину за плечо
и говорит:
- Ну, тетя, тетя, просыпайся.
Отбрасывают в сторону окровавленные простыни и торопливо закрывают мать
чистой, и фельдшер с Аксиньей уносят ее в палату. Спеленатый младенец
уезжает на подушке. Сморщенное коричневое личико глядит из белого ободка, и
не прерывается тоненький, плаксивый писк.
Вода бежит из кранов умывальников. Анна Николаевна жадно затягивается
папироской, щурится от дыма, кашляет.
- А вы, доктор, хорошо сделали поворот, уверенно так.
Я усердно тру щеткой руки, искоса взглядываю на нее: не смеется ли? Но на
лице у нее искреннее выражение горделивого удовольствия. Сердце мое полно
радости. Я гляжу на кровавый и белый беспорядок кругом, на красную воду в
тазу и чувствую себя победителем. Но в глубине где-то шевелится червяк
сомнения.
- Посмотрим еще, что будет дальше, - говорю я.
Анна Николаевна удивленно вскидывает на меня глаза.
- Что же может быть? Все благополучно.
Я неопределенно бормочу что-то в ответ. Мне, собственно говоря, хочется
сказать вот что: все ли там цело у матери, не повредил ли я ей во время
операции... Это-то смутно терзает мое сердце. Но мои знания в акушерстве
так неясны, так книжно отрывочны! Разрыв? А в чем он должен выразиться? И
когда он даст знать о себе - сейчас же или, быть может, позже?.. Нет, уж
лучше не заговаривать на эту тему.
- Ну мало ли что, - говорю я, - не исключена возможность заражения, -
повторяю я первую попавшуюся фразу из какого-то учебника.
- Ах, э-это! - спокойно тянет Анна Николаевна - ну, даст бог, ничего не
будет. Да и откуда? Все стерильно, чисто.
* * *
Было начало второго, когда я вернулся к себе. На столе в кабинете в пятне
света от лампы мирно лежал раскрытый на странице Опасности поворота
Додерляйн. С час еще, глотая простывший чай, я сидел над ним, перелистывая
страницы. И тут произошла интересная вещь: все прежние темные места
сделались совершенно понятными, словно налились светом, и здесь, при свете
лампы, ночью, в глуши, я понял, что значит настоящее знание.
Большой опыт можно приобрести в деревне, - думал я, засыпая, - но только
нужно читать, читать, побольше... читать...
Михаил Булгаков
ЗАПИСКИ ЮНОГО ВРАЧА
Версия 1.0 от 29 декабря 1996 г.
Сверка произведена по Собранию сочинений в пяти томах
(Москва, Художественная литература, 1991г.).
МОРФИЙ
I
Давно уже отмечено умными людьми, что счастье - как здоровье: когда оно
налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы - как вспоминаешь о
счастье, о, как вспоминаешь!
Что касается меня, то я, как выяснилось это теперь, был счастлив в 1917
году, зимой. Незабываемый, вьюжный, стремительный год!
Начавшаяся вьюга подхватила меня, как клочок изорванной газеты, и
перенесла с глухого участка в уездный город. Велика штука, подумашь,
уездный город? Но если кто-нибудь подобно мне просидел, в снегу зимой, в
строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день,
если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким
сердечным биением, точно