. господин...
единственная, единственн... единственная! - выкрикнул он вдруг
по-юношески звонко, так что дрогнул ламповый абажур. - Ах ты,
господи... Ах... - Он в тоске заломил руки и опять забухал лбом
в половицы, как будто хотел разбить его. - За что? За что
наказанье?.. Чем прогневали?
- Что? Что случилось?! - выкрикнул я, чувствуя, что у меня
холодеет лицо.
Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:
- Господин доктор... что хотите... денег дам... денег
берите, какие хотите. Какие хотите. Продукты будем
доставлять... только чтоб не померла. Только чтоб не померла.
Калекой останется - пущай. Пущай - кричал он в потолок. Хватит
прокормить, хватит.
Бледное лицо Аксиньи висело в черном квадрате двери. Тоска
обвилась вокруг моего сердца.
- Что?.. Что? говорите! - выкрикнул я болезненно.
Он стих и шепотом, как будто по секрету, сказал мне, и
глаза его стали бездонны:
- В мялку попала...
- В мялку... в мялку?.. - переспросил я - что это такое?
- Лен, лен мяли... господин доктор... - шепотом обчяснила
Аксинья, - мялка-то... лен мнут...
"Вот начало. Вот. О, зачем я приехал!" подумал я.
- Кто?
- Дочка моя, - ответил он шепотом, а потом крикнул: -
Помогите! - и вновь повалился, и стриженые его в скобку волосы
метнулись на его глаза.
Лампа "молния" с покривившимся жестяным абажуром горела
жарко, двумя рогами. На операционном столе, на белой,
свежепахнущей, клеенке я ее увидел, и грыжа померкла у меня в
памяти.
Светлые, чуть рыжеватые волосы свешивались со стола
сбившимся засохшим колтуном. Коса была гигантская, и конец ее
касался пола. Ситцевая юбка была изорвана, и кровь на ней
разного цвета - пятно бурое, пятно жирное, алое. Свет "молнии"
показался мне желтым и живым, а ее лицо бумажным, белым, нос
заострен.
На белом лице у нее, как гипсовая, неподвижная, потухала
действительно редкостная красота. Не всегда, не часто встретишь
такое лицо.
В операционной секунд десять было полное молчание, но за
закрытыми дверями слышно было, как глухо выкрикивал кто-то и
бухал, все бухал головой.
"Обезумел, - думал я, - а сиделки, значит, его
отпаивают... Почему такая красавица? Хотя у него правильные
черты лица... Видно, мать была красивая... Он вдовец".
- Он вдовец? - машинально шепнул я.
- Вдовец, - тихо ответа Пелагея Ивановна.
Тут Демьян Лукич резким, как бы злобным движением от края
до верху разорвал юбку и сразу ее обнажил. Я глянул, и то, что
я увидал, превысило мои ожидания. Левой ноги, собственно, не
было. Начиная от раздробленного колена, лежала кровавая рвань,
красные мятые мышцы и остро во все стороны торчали белые
раздавленные кости. Правая была переломлена в голени так, что
обе кости концами выскочили наружу, пробив кожу. От этого
ступня ее безжизненно, как бы отдельно, лежала, повернувшись
набок.
- Да, - тихо молвил фельдшер и ничего больше не прибавил.
Тут я вышел из оцепенения и взялся за ее пульс. В холодной
руке его не было. Лишь после нескольких секунд нашел я чуть
заметную редкую волну. Она прошла... потом была пауза, во
время которой я успел глянуть на синеющие крылья носа и белые
губы... Хотел уже сказать: конец... по счастью, удержался...
единственная, единственн... единственная! - выкрикнул он вдруг
по-юношески звонко, так что дрогнул ламповый абажур. - Ах ты,
господи... Ах... - Он в тоске заломил руки и опять забухал лбом
в половицы, как будто хотел разбить его. - За что? За что
наказанье?.. Чем прогневали?
- Что? Что случилось?! - выкрикнул я, чувствуя, что у меня
холодеет лицо.
Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:
- Господин доктор... что хотите... денег дам... денег
берите, какие хотите. Какие хотите. Продукты будем
доставлять... только чтоб не померла. Только чтоб не померла.
Калекой останется - пущай. Пущай - кричал он в потолок. Хватит
прокормить, хватит.
Бледное лицо Аксиньи висело в черном квадрате двери. Тоска
обвилась вокруг моего сердца.
- Что?.. Что? говорите! - выкрикнул я болезненно.
Он стих и шепотом, как будто по секрету, сказал мне, и
глаза его стали бездонны:
- В мялку попала...
- В мялку... в мялку?.. - переспросил я - что это такое?
- Лен, лен мяли... господин доктор... - шепотом обчяснила
Аксинья, - мялка-то... лен мнут...
"Вот начало. Вот. О, зачем я приехал!" подумал я.
- Кто?
- Дочка моя, - ответил он шепотом, а потом крикнул: -
Помогите! - и вновь повалился, и стриженые его в скобку волосы
метнулись на его глаза.
Лампа "молния" с покривившимся жестяным абажуром горела
жарко, двумя рогами. На операционном столе, на белой,
свежепахнущей, клеенке я ее увидел, и грыжа померкла у меня в
памяти.
Светлые, чуть рыжеватые волосы свешивались со стола
сбившимся засохшим колтуном. Коса была гигантская, и конец ее
касался пола. Ситцевая юбка была изорвана, и кровь на ней
разного цвета - пятно бурое, пятно жирное, алое. Свет "молнии"
показался мне желтым и живым, а ее лицо бумажным, белым, нос
заострен.
На белом лице у нее, как гипсовая, неподвижная, потухала
действительно редкостная красота. Не всегда, не часто встретишь
такое лицо.
В операционной секунд десять было полное молчание, но за
закрытыми дверями слышно было, как глухо выкрикивал кто-то и
бухал, все бухал головой.
"Обезумел, - думал я, - а сиделки, значит, его
отпаивают... Почему такая красавица? Хотя у него правильные
черты лица... Видно, мать была красивая... Он вдовец".
- Он вдовец? - машинально шепнул я.
- Вдовец, - тихо ответа Пелагея Ивановна.
Тут Демьян Лукич резким, как бы злобным движением от края
до верху разорвал юбку и сразу ее обнажил. Я глянул, и то, что
я увидал, превысило мои ожидания. Левой ноги, собственно, не
было. Начиная от раздробленного колена, лежала кровавая рвань,
красные мятые мышцы и остро во все стороны торчали белые
раздавленные кости. Правая была переломлена в голени так, что
обе кости концами выскочили наружу, пробив кожу. От этого
ступня ее безжизненно, как бы отдельно, лежала, повернувшись
набок.
- Да, - тихо молвил фельдшер и ничего больше не прибавил.
Тут я вышел из оцепенения и взялся за ее пульс. В холодной
руке его не было. Лишь после нескольких секунд нашел я чуть
заметную редкую волну. Она прошла... потом была пауза, во
время которой я успел глянуть на синеющие крылья носа и белые
губы... Хотел уже сказать: конец... по счастью, удержался...