жет быть,
спасем ее, - обчяснил я.
Мать посмотрела на меня, как на безумного, и девочку от
меня заслонила руками, а бабка снова забубнила:
- Что ты! Не давай резать! Что ты? Горло-то?!
- Уйди, бабка! - с ненавистью сказал я ей. - Камфару
впрысните, - сказал я фельдшеру.
Мать не давала девочку, когда увидела шприц, но мы ей
объяснили, что это не страшно.
- Может, это ей поможет? - спросила мать.
- Нисколько не поможет.
Тогда мать зарыдала.
- Перестань, - промолвил я. - Вынул часы и добавил: пять
минут даю думать. Если не согласитесь, после пяти минут сам уже
не возьмусь делать.
- Не согласна! - резко сказала мать.
- Нет нашего согласия! - добавила бабка.
- Ну, как хотите, - глухо добавил я и подумал: "Ну, вот и
все! Мне легче. Я сказал, предложил, вон у акушерок изумленные
глаза. Они отказались, и я спасен". И только что подумал, как
другой кто-то за меня чужим голосом вымолвил:
- Что вы, с ума сошли? Как это так не согласны? Губите
девочку. Соглашайтесь. Как вам не жаль?
- Нет! - снова крикнула мать.
Внутри себя я думал так: "Что я делаю? Ведь я же зарежу
девочку". А говорил иное:
- Ну, скорей, скорей соглашайтесь! Соглашайтесь! Ведь у
нее уже ногти синеют.
- Нет! Нет!
- Ну, что же, уведите их в палату, пусть там сидят.
Их увели через полутемный коридор. Я слышал плач женщин и
свист девочки. Фельдшер тотчас же вернулся и сказал:
- Соглашаются!
Внутри у меня все окаменело, но выговорил я ясно: -
Стерилизуйте немедленно нож, ножницы, крючки, зонд!
Через минуту я перебежал двор, где, как бес, летала и
шаркала метель, прибежал к себе и, считал минуты, ухватился за
книгу, перелистал ее, нашел рисунок, изображающий трахеотомию.
На нем все было ясно и просто: горло раскрыто, нож вонзен в
дыхательное горло. Я стал читать текст, но ничего не понимал,
слова как-то прыгали в глазах. Я никогда не видел, как делают
трахеотомиию. "Э, теперь уж поздно", - подумал я, взглянул с
тоской на синий цвет, на яркий рисунок, почувствовал, что
свалилось на меня трудное, страшное дело, и вернулся, не
заметив вьюги, в больницу.
В приемной тень с круглыми юбками прилипла ко мне, и голос
заныл:
- Батюшка, как же так, горло девчонке резать? Да разве же
это мыслимо? Она, глупая баба, согласилась. А моего согласия
нету, нету. Каплями согласна лечить, а горло резать не дам.
- Бабку эту вон! - закричал я и в запальчивости добавил: -
Ты сама глупая баба! Сама! А та именно умная! И вообще никто
тебя не спрашивает! Вон ее!
Акушерка цепко обняла бабку и вытолкнула ее из палаты .
- Готово! - вдруг сказал фельдшер.
Мы вошли в малую операционную, и я, как сквозь завесу,
увидал блестящие инструменты, ослепительную лампу, клеенку... В
последний раз я вышел к матери, из рук которой девочку еле
вырвали. Я услыхал лишь хриплый голос, который говорил: "Мужа
нет. Он в городу. Придет, узнает, что я наделала, - убьет
меня!"
- Убьет, - повторила бабка, глядя на меня в ужасе.
- В операционную их не пускать! - приказал я.
Мы остались одни в операционной. Персонал, я и Лидка -
девочка. Она, голенькая, сидела на столе и беззвучно плакала.
Ее повалили на стол, прижали, горло ее вымыли, смазали иодом, и
я взял нож> при эт
спасем ее, - обчяснил я.
Мать посмотрела на меня, как на безумного, и девочку от
меня заслонила руками, а бабка снова забубнила:
- Что ты! Не давай резать! Что ты? Горло-то?!
- Уйди, бабка! - с ненавистью сказал я ей. - Камфару
впрысните, - сказал я фельдшеру.
Мать не давала девочку, когда увидела шприц, но мы ей
объяснили, что это не страшно.
- Может, это ей поможет? - спросила мать.
- Нисколько не поможет.
Тогда мать зарыдала.
- Перестань, - промолвил я. - Вынул часы и добавил: пять
минут даю думать. Если не согласитесь, после пяти минут сам уже
не возьмусь делать.
- Не согласна! - резко сказала мать.
- Нет нашего согласия! - добавила бабка.
- Ну, как хотите, - глухо добавил я и подумал: "Ну, вот и
все! Мне легче. Я сказал, предложил, вон у акушерок изумленные
глаза. Они отказались, и я спасен". И только что подумал, как
другой кто-то за меня чужим голосом вымолвил:
- Что вы, с ума сошли? Как это так не согласны? Губите
девочку. Соглашайтесь. Как вам не жаль?
- Нет! - снова крикнула мать.
Внутри себя я думал так: "Что я делаю? Ведь я же зарежу
девочку". А говорил иное:
- Ну, скорей, скорей соглашайтесь! Соглашайтесь! Ведь у
нее уже ногти синеют.
- Нет! Нет!
- Ну, что же, уведите их в палату, пусть там сидят.
Их увели через полутемный коридор. Я слышал плач женщин и
свист девочки. Фельдшер тотчас же вернулся и сказал:
- Соглашаются!
Внутри у меня все окаменело, но выговорил я ясно: -
Стерилизуйте немедленно нож, ножницы, крючки, зонд!
Через минуту я перебежал двор, где, как бес, летала и
шаркала метель, прибежал к себе и, считал минуты, ухватился за
книгу, перелистал ее, нашел рисунок, изображающий трахеотомию.
На нем все было ясно и просто: горло раскрыто, нож вонзен в
дыхательное горло. Я стал читать текст, но ничего не понимал,
слова как-то прыгали в глазах. Я никогда не видел, как делают
трахеотомиию. "Э, теперь уж поздно", - подумал я, взглянул с
тоской на синий цвет, на яркий рисунок, почувствовал, что
свалилось на меня трудное, страшное дело, и вернулся, не
заметив вьюги, в больницу.
В приемной тень с круглыми юбками прилипла ко мне, и голос
заныл:
- Батюшка, как же так, горло девчонке резать? Да разве же
это мыслимо? Она, глупая баба, согласилась. А моего согласия
нету, нету. Каплями согласна лечить, а горло резать не дам.
- Бабку эту вон! - закричал я и в запальчивости добавил: -
Ты сама глупая баба! Сама! А та именно умная! И вообще никто
тебя не спрашивает! Вон ее!
Акушерка цепко обняла бабку и вытолкнула ее из палаты .
- Готово! - вдруг сказал фельдшер.
Мы вошли в малую операционную, и я, как сквозь завесу,
увидал блестящие инструменты, ослепительную лампу, клеенку... В
последний раз я вышел к матери, из рук которой девочку еле
вырвали. Я услыхал лишь хриплый голос, который говорил: "Мужа
нет. Он в городу. Придет, узнает, что я наделала, - убьет
меня!"
- Убьет, - повторила бабка, глядя на меня в ужасе.
- В операционную их не пускать! - приказал я.
Мы остались одни в операционной. Персонал, я и Лидка -
девочка. Она, голенькая, сидела на столе и беззвучно плакала.
Ее повалили на стол, прижали, горло ее вымыли, смазали иодом, и
я взял нож> при эт