" -
упорно приставал страх в вале голоса.
"В ванну посажу, - остервенело защищался я, - в ванну. И
попробую вправить"
"Ущемленная, мой ангел! Какие тут, к черту, ванны!
Ущемленная, - демонским голосом пел страх. - Резать надо"
Тут я сдался и чуть не заллакал. И моление тьме за окном
послал: все, что угодно, только не ущемленную грыжу.
А усталость напевала:
"Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься, а утром
будет видно. Успокойся, юный неврастеник. Гляди - тьма за
окнами покойна, спят стынущие поля, нет никакой грыжи. А утром
будет видно. Освоишься... спи... Брось атлас... Все равно ни
пса сейчас не разберешь. Грыжевое кольцо..."
Как он влетел, я даже не сообразил. Помнится, болт на
двери загремел, Аксинья что-то пискнула. Да еще за окнами
проскрипела телега.
Он без шапки, в расстегнутом полушубке, со свалявшейся
бородкой, с безумными глазами.
Он перекрестился, и повалился на колени, и бухнул лбом в
пол. Это мне.
"Я пропал", - тоскливо подумал я.
- Что вы, что вы, что вы! - забормотал я и потянул за
серый рукав.
Лицо его перекосило, и он, захлебываясь, стал бормотать в
ответ прыгающие слова: - Господин доктор... господин...
единственная, единственн... единственная! - выкрикнул он вдруг
по-юношески звонко, так что дрогнул ламповый абажур. - Ах ты,
господи... Ах... - Он в тоске заломил руки и опять забухал лбом
в половицы, как будто хотел разбить его. - За что? За что
наказанье?.. Чем прогневали?
- Что? Что случилось?! - выкрикнул я, чувствуя, что у меня
холодеет лицо.
Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:
- Господин доктор... что хотите... денег дам... денег
берите, какие хотите. Какие хотите. Продукты будем
доставлять... только чтоб не померла. Только чтоб не померла.
Калекой останется - пущай. Пущай - кричал он в потолок. Хватит
прокормить, хватит.
Бледное лицо Аксиньи висело в черном квадрате двери. Тоска
обвилась вокруг моего сердца.
- Что?.. Что? говорите! - выкрикнул я болезненно.
Он стих и шепотом, как будто по секрету, сказал мне, и
глаза его стали бездонны:
- В мялку попала...
- В мялку... в мялку?.. - переспросил я - что это такое?
- Лен, лен мяли... господин доктор... - шепотом обчяснила
Аксинья, - мялка-то... лен мнут...
"Вот начало. Вот. О, зачем я приехал!" подумал я.
- Кто?
- Дочка моя, - ответил он шепотом, а потом крикнул: -
Помогите! - и вновь повалился, и стриженые его в скобку волосы
метнулись на его глаза.
Лампа "молния" с покривившимся жестяным абажуром горела
жарко, двумя рогами. На операционном столе, на белой,
свежепахнущей, клеенке я ее увидел, и грыжа померкла у меня в
памяти.
Светлые, чуть рыжеватые волосы свешивались со стола
сбившимся засохшим колтуном. Коса была гигантская, и конец ее
касался пола. Ситцевая юбка была изорвана, и кровь на ней
разного цвета - пятно бурое, пятно жирное, алое. Свет "молнии"
показался мне желтым и живым, а ее лицо бумажным, белым, нос
заострен.
На белом лице у нее, как гипсовая, неподвижная, потухала
действительно редкостная красота. Не всегда, не часто встретишь
такое лицо.
В операционной секунд десять было полное молчание, но за
закрытыми дверями слышно было, как глухо выкрикивал
упорно приставал страх в вале голоса.
"В ванну посажу, - остервенело защищался я, - в ванну. И
попробую вправить"
"Ущемленная, мой ангел! Какие тут, к черту, ванны!
Ущемленная, - демонским голосом пел страх. - Резать надо"
Тут я сдался и чуть не заллакал. И моление тьме за окном
послал: все, что угодно, только не ущемленную грыжу.
А усталость напевала:
"Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься, а утром
будет видно. Успокойся, юный неврастеник. Гляди - тьма за
окнами покойна, спят стынущие поля, нет никакой грыжи. А утром
будет видно. Освоишься... спи... Брось атлас... Все равно ни
пса сейчас не разберешь. Грыжевое кольцо..."
Как он влетел, я даже не сообразил. Помнится, болт на
двери загремел, Аксинья что-то пискнула. Да еще за окнами
проскрипела телега.
Он без шапки, в расстегнутом полушубке, со свалявшейся
бородкой, с безумными глазами.
Он перекрестился, и повалился на колени, и бухнул лбом в
пол. Это мне.
"Я пропал", - тоскливо подумал я.
- Что вы, что вы, что вы! - забормотал я и потянул за
серый рукав.
Лицо его перекосило, и он, захлебываясь, стал бормотать в
ответ прыгающие слова: - Господин доктор... господин...
единственная, единственн... единственная! - выкрикнул он вдруг
по-юношески звонко, так что дрогнул ламповый абажур. - Ах ты,
господи... Ах... - Он в тоске заломил руки и опять забухал лбом
в половицы, как будто хотел разбить его. - За что? За что
наказанье?.. Чем прогневали?
- Что? Что случилось?! - выкрикнул я, чувствуя, что у меня
холодеет лицо.
Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:
- Господин доктор... что хотите... денег дам... денег
берите, какие хотите. Какие хотите. Продукты будем
доставлять... только чтоб не померла. Только чтоб не померла.
Калекой останется - пущай. Пущай - кричал он в потолок. Хватит
прокормить, хватит.
Бледное лицо Аксиньи висело в черном квадрате двери. Тоска
обвилась вокруг моего сердца.
- Что?.. Что? говорите! - выкрикнул я болезненно.
Он стих и шепотом, как будто по секрету, сказал мне, и
глаза его стали бездонны:
- В мялку попала...
- В мялку... в мялку?.. - переспросил я - что это такое?
- Лен, лен мяли... господин доктор... - шепотом обчяснила
Аксинья, - мялка-то... лен мнут...
"Вот начало. Вот. О, зачем я приехал!" подумал я.
- Кто?
- Дочка моя, - ответил он шепотом, а потом крикнул: -
Помогите! - и вновь повалился, и стриженые его в скобку волосы
метнулись на его глаза.
Лампа "молния" с покривившимся жестяным абажуром горела
жарко, двумя рогами. На операционном столе, на белой,
свежепахнущей, клеенке я ее увидел, и грыжа померкла у меня в
памяти.
Светлые, чуть рыжеватые волосы свешивались со стола
сбившимся засохшим колтуном. Коса была гигантская, и конец ее
касался пола. Ситцевая юбка была изорвана, и кровь на ней
разного цвета - пятно бурое, пятно жирное, алое. Свет "молнии"
показался мне желтым и живым, а ее лицо бумажным, белым, нос
заострен.
На белом лице у нее, как гипсовая, неподвижная, потухала
действительно редкостная красота. Не всегда, не часто встретишь
такое лицо.
В операционной секунд десять было полное молчание, но за
закрытыми дверями слышно было, как глухо выкрикивал