довать царю назначить только председателя Совета Министров и отречься
в пользу сына, с регентством Михаила Александровича.
В эту ночь, по возвращении с объезда вокзалов, Гучков участвовал в
совещаниях Временного Комитета Государственной Думы и Исполнительного
Комитета Совета Солдатских и Рабочих Депутатов.
По приезде в Псков, Гучков хотел видеть Рузского, чтобы ознакомиться с
настроениями; но встречавший на вокзале полковник сразу пригласил их в вагон
царя, где Гучков и Шульгин встретили Фре-дерикса и Нарышкина; потом пришел и
Рузский.
Вошедший через несколько минут царь сел за маленький столик и сделал
жест, приглашающий сесть рядом. Остальные сели вдоль стен. Царь не обнаружил
никаких признаков своего давнего неблаговоления к Гучкову, но также и
никакой теплоты. Он говорил спокойным, корректным и деловым тоном. Нарышкин
вынул записную книжку и стал записывать.
Гучков сказал, что он приехал от имени Временного Комитета
Государственной Думы, чтобы дать нужные советы, как вывести страну из
тяжелого положения; Петербург уже всецело в руках движения, попытки фронта
не приведут ни к чему, и всякая воинская часть перейдет на сторону движения,
как только подышет Петербургским воздухом.
Рузский поддержал, сказав, что совершенно согласен с А. И. и никаких
запасных частей послать в Петроград не мог бы.
"Поэтому, продолжал Гучков, всякая борьба для вас бесполезна. Совет наш
заключается в том, что вы должны отречься от престола".
Рассказав, как представители царскосельских воинских частей пришли в Думу
и всецело присоединились к новой власти, Гучков продолжал: "Я знаю, ваше
величество, что я вам предлагаю решение громадной важности, и я не жду,
чтобы вы приняли его тотчас. Если вы хотите несколько обдумать этот шаг, я
готов уйти из вагона и подождать, пока вы примете решение, но, во всяком
случае, все это должно совершиться сегодня вечером.
Царь, выслушав все очень спокойно, ответил: "Я этот вопрос уже обдумал и
решил отречься".
Гучков сказал, что царю, конечно, придется расстаться с сыном, потому что
"никто не решится доверить судьбу и воспитание будущего государя тем, кто
довел страну до настоящего положения''.
На это царь сказал, что он не может расстаться с сыном и передает престол
своему брату Михаилу Александровичу.
Гучков, предупредив, что он остается в Пскове час или полтора, просил
сейчас же составить акт об отречении, так как завтра он должен быть в
Петербурге с актом в руках. Текст был накануне набросан Шульгиным, некоторые
поправки внесены Гучковым. Этот текст, не навязывая его дословно, в качестве
матерьяла, передали царю: царь взял его и вышел.
Гучков, которому все предшествовавшие события не были известны, поразился
тем, что отречение далось так легко. Сцена произвела на него тяжелое
впечатление своей обыденностью, и ему пришло в голову, что он имеет дело с
человеком ненормальным, с пониженной сознательностью и чувствительностью.
Царь, по впечатлению Гучкова, был совершенно лишен трагического понимания
события: при самом железном самообладании можно было не выдержать, но голос
у царя как будто дрогнул только когда он говорил о разлуке с сыном.
В вагоне ждали час или полтора. Рузский, как и начальник его штаба
генерал Данилов, были, повидимому, сторонниками отречения; с Нарышкиным
разговоров не было, больной Фредерикс едва
в пользу сына, с регентством Михаила Александровича.
В эту ночь, по возвращении с объезда вокзалов, Гучков участвовал в
совещаниях Временного Комитета Государственной Думы и Исполнительного
Комитета Совета Солдатских и Рабочих Депутатов.
По приезде в Псков, Гучков хотел видеть Рузского, чтобы ознакомиться с
настроениями; но встречавший на вокзале полковник сразу пригласил их в вагон
царя, где Гучков и Шульгин встретили Фре-дерикса и Нарышкина; потом пришел и
Рузский.
Вошедший через несколько минут царь сел за маленький столик и сделал
жест, приглашающий сесть рядом. Остальные сели вдоль стен. Царь не обнаружил
никаких признаков своего давнего неблаговоления к Гучкову, но также и
никакой теплоты. Он говорил спокойным, корректным и деловым тоном. Нарышкин
вынул записную книжку и стал записывать.
Гучков сказал, что он приехал от имени Временного Комитета
Государственной Думы, чтобы дать нужные советы, как вывести страну из
тяжелого положения; Петербург уже всецело в руках движения, попытки фронта
не приведут ни к чему, и всякая воинская часть перейдет на сторону движения,
как только подышет Петербургским воздухом.
Рузский поддержал, сказав, что совершенно согласен с А. И. и никаких
запасных частей послать в Петроград не мог бы.
"Поэтому, продолжал Гучков, всякая борьба для вас бесполезна. Совет наш
заключается в том, что вы должны отречься от престола".
Рассказав, как представители царскосельских воинских частей пришли в Думу
и всецело присоединились к новой власти, Гучков продолжал: "Я знаю, ваше
величество, что я вам предлагаю решение громадной важности, и я не жду,
чтобы вы приняли его тотчас. Если вы хотите несколько обдумать этот шаг, я
готов уйти из вагона и подождать, пока вы примете решение, но, во всяком
случае, все это должно совершиться сегодня вечером.
Царь, выслушав все очень спокойно, ответил: "Я этот вопрос уже обдумал и
решил отречься".
Гучков сказал, что царю, конечно, придется расстаться с сыном, потому что
"никто не решится доверить судьбу и воспитание будущего государя тем, кто
довел страну до настоящего положения''.
На это царь сказал, что он не может расстаться с сыном и передает престол
своему брату Михаилу Александровичу.
Гучков, предупредив, что он остается в Пскове час или полтора, просил
сейчас же составить акт об отречении, так как завтра он должен быть в
Петербурге с актом в руках. Текст был накануне набросан Шульгиным, некоторые
поправки внесены Гучковым. Этот текст, не навязывая его дословно, в качестве
матерьяла, передали царю: царь взял его и вышел.
Гучков, которому все предшествовавшие события не были известны, поразился
тем, что отречение далось так легко. Сцена произвела на него тяжелое
впечатление своей обыденностью, и ему пришло в голову, что он имеет дело с
человеком ненормальным, с пониженной сознательностью и чувствительностью.
Царь, по впечатлению Гучкова, был совершенно лишен трагического понимания
события: при самом железном самообладании можно было не выдержать, но голос
у царя как будто дрогнул только когда он говорил о разлуке с сыном.
В вагоне ждали час или полтора. Рузский, как и начальник его штаба
генерал Данилов, были, повидимому, сторонниками отречения; с Нарышкиным
разговоров не было, больной Фредерикс едва