м, придворные в Пскове суетились, "толкаясь из вагона в
вагон". События развивались для них "все страшнее и неожиданнее".
Рузский после завтрака второй раз пришел к царю и доложил ему семь
телеграмм: от великого князя Николая Николаевича, который коленопреклоненно
молил царя отречься от престола и передать его наследнику при регентстве
великого князя Михаила Александровича, от Алексеева, Сахарова, Брусилова,
Эверта, Непенина-и заявление Рузского- о том же; в телеграмме Алексеева (из
Могилева) была изложена форма отречения, которую он считал для царя
желательной.
После разговора с Рузским, царь решил послать ответ телеграммой с
согласием отречься от престола; по словам Дубенского, это решение было
принято, "дабы не делать отказа от престола под давлением Гучкова и
Шульгина", приезда которых ждали, и которых царь собирался принять.
Следующий эпизод, записанный в дневнике Дубенского, Воейков опровергает
категорически:
"Когда Воейков узнал это от Фредерикса, пославшего эту телеграмму, он
попросил у государя разрешения вернуть телеграмму. Государь согласился.
Воейков быстро вошел в вагон свиты и заявил Нарышкину, чтобы он побежал
скорее на телеграф и приостановил телеграмму. Нарышкин пошел на телеграф, но
телеграмма ушла; и начальник телеграфа сказал, что он попытается ее
остановить. Когда Нарышкин вернулся и сообщил это, то все стоящие здесь
почти в один голос сказали: "Все кончено". Затем выражали сожаление, что
государь поспешил, все были расстроены, поскольку могут быть расстроены эти
пустые, эгоистичные в большинстве люди".
Царь долго гулял между поездами, спокойный на вид. Через полчаса после
отречения, Дубенский стоял у окна и плакал. Мимо вагона прошел царь с
Лейхтенбергским, весело посмотрел на Дубенского, кивнул и отдал честь. "Тут,
говорит Дубенский, возможна выдержка, или холодное равнодушие ко всему".
После отречения "у него одеревенело лицо, он всем кланялся, он протянул мне
руку, и я эту руку поцеловал. Я все-таки удивился,-Господи, откуда у него
берутся такие силы, он ведь мог к нам не выходить". Однако, "когда он
говорил с Фредериксом об Алексее Николаевиче, один на один, я знаю, он
все-таки заплакал. Когда с С. П. Федоровым говорил, ведь он наивно думал,
что может отказаться от престола и остаться простым обывателем в России:
"Неужели вы думаете, что я буду интриговать. Я буду жить около Алексея и его
воспитывать".
После отречения царь сказал только: "Мне стыдно будет увидеть иностранных
агентов в Ставке, и им неловко будет видеть меня". "Слабый, безвольный, но
хороший и чистым человек, замечает Дубенский, он погиб из-за императрицы, ее
безумного увлечения Григорием,-Россия не могла простить этого".
Придворные долго разговаривали, и Воейков, по настоянию Дубенского, пошел
убеждать царя, что он не имеет права отказываться от престола таким
"кустарным образом", только по желанию временного правительства и
командующих фронтами. Он, замечает Дубенский, отрекся от престола, "как сдал
эскадрон".
В 9 часов вечера в Псков приехали Гучков и Шульгин, уполномоченные
Временным Комитетом Государственной Думы, в котором еще колебались между
добровольным сохранением монархии с Другим лицом, на новых началах, и
свержением царя и избранием новых политических форм. Предполагалось
рекомен
вагон". События развивались для них "все страшнее и неожиданнее".
Рузский после завтрака второй раз пришел к царю и доложил ему семь
телеграмм: от великого князя Николая Николаевича, который коленопреклоненно
молил царя отречься от престола и передать его наследнику при регентстве
великого князя Михаила Александровича, от Алексеева, Сахарова, Брусилова,
Эверта, Непенина-и заявление Рузского- о том же; в телеграмме Алексеева (из
Могилева) была изложена форма отречения, которую он считал для царя
желательной.
После разговора с Рузским, царь решил послать ответ телеграммой с
согласием отречься от престола; по словам Дубенского, это решение было
принято, "дабы не делать отказа от престола под давлением Гучкова и
Шульгина", приезда которых ждали, и которых царь собирался принять.
Следующий эпизод, записанный в дневнике Дубенского, Воейков опровергает
категорически:
"Когда Воейков узнал это от Фредерикса, пославшего эту телеграмму, он
попросил у государя разрешения вернуть телеграмму. Государь согласился.
Воейков быстро вошел в вагон свиты и заявил Нарышкину, чтобы он побежал
скорее на телеграф и приостановил телеграмму. Нарышкин пошел на телеграф, но
телеграмма ушла; и начальник телеграфа сказал, что он попытается ее
остановить. Когда Нарышкин вернулся и сообщил это, то все стоящие здесь
почти в один голос сказали: "Все кончено". Затем выражали сожаление, что
государь поспешил, все были расстроены, поскольку могут быть расстроены эти
пустые, эгоистичные в большинстве люди".
Царь долго гулял между поездами, спокойный на вид. Через полчаса после
отречения, Дубенский стоял у окна и плакал. Мимо вагона прошел царь с
Лейхтенбергским, весело посмотрел на Дубенского, кивнул и отдал честь. "Тут,
говорит Дубенский, возможна выдержка, или холодное равнодушие ко всему".
После отречения "у него одеревенело лицо, он всем кланялся, он протянул мне
руку, и я эту руку поцеловал. Я все-таки удивился,-Господи, откуда у него
берутся такие силы, он ведь мог к нам не выходить". Однако, "когда он
говорил с Фредериксом об Алексее Николаевиче, один на один, я знаю, он
все-таки заплакал. Когда с С. П. Федоровым говорил, ведь он наивно думал,
что может отказаться от престола и остаться простым обывателем в России:
"Неужели вы думаете, что я буду интриговать. Я буду жить около Алексея и его
воспитывать".
После отречения царь сказал только: "Мне стыдно будет увидеть иностранных
агентов в Ставке, и им неловко будет видеть меня". "Слабый, безвольный, но
хороший и чистым человек, замечает Дубенский, он погиб из-за императрицы, ее
безумного увлечения Григорием,-Россия не могла простить этого".
Придворные долго разговаривали, и Воейков, по настоянию Дубенского, пошел
убеждать царя, что он не имеет права отказываться от престола таким
"кустарным образом", только по желанию временного правительства и
командующих фронтами. Он, замечает Дубенский, отрекся от престола, "как сдал
эскадрон".
В 9 часов вечера в Псков приехали Гучков и Шульгин, уполномоченные
Временным Комитетом Государственной Думы, в котором еще колебались между
добровольным сохранением монархии с Другим лицом, на новых началах, и
свержением царя и избранием новых политических форм. Предполагалось
рекомен