й воскликнуть лишь
одно: "сорвалось, придется начинать сначала".
В докладе подробно описано настроение собравшихся и содержание их речей.
Между прочим, содержание речи некоего представителя рабочей группы, рабочего
Обросимова скромно излагается так: он "указал на ошибку тех, кто стремится
видеть в аресте представителей группы лишь своего рода юридически интересный
факт; здесь нужно признать наличность явления, имеющего крупное политическое
значение и в той или иной мере задевающего русскую общественность".
А. И. Гучков рассказывает, что Обросимов, к удивлению его оказавшийся на
свободе, произнес резкую речь о том, что группа только прикидывалась мирной,
а на самом деле преследует революционные цели вплоть до вооруженного
восстания и свержения власти, для чего и пошла в Комитет.
Обросимов как бы оправдывал действия власти. Гучков, всегда относившийся
к нему с предубеждением, ответил, что его слова расходятся с тем, что ему,
Гучкову, известно, и с тем, что говорили Гвоздев и его товарищи, сидящие под
арестом. Обросимов замолчал и сел; однако его слова смутили присутствующих.
Чхеидзе и другие левые промолчали, по-видимому, не слишком доверяя
аудитории.
Обросимов принадлежал вообще к самому левому флангу и науськивал группу
на самые резкие выступления даже на съезде. Группа была арестована вся,
кроме двух рабочих, которых не было в городе, и Обросимова, объяснившего,
что его не было дома. Председатель группы Гвоздев не убедился подозрениями
Гучкова и доверчиво считал, что Обросимов человек хороший. Гучкова же
убеждало в том, что Обросимов не чист, еще и то обстоятельство, что ему было
известно, что в департаменте полиции имеется подробный отчет о совещании, не
могший пройти через канцелярию Военно-Промышленного Комитета. Протопопов
рассказывает, что Обросимов согласился отбыть наказание, и что он,
Протопопов, испросил бы у царя помилование этому сотруднику и дал бы ему
возможность бежать, как это делалось обычно. Обросимов, по словам Гучкова,
человек "недалекий, неспособный, насвистанный".
Подробности совещаний группы Гучкову неизвестны; "к нам, говорит он, они
приходили уже сговорившимися, застрельщиками"; они вошли в группу не столько
из интереса к работе по обороне, сколько из-за того, что тут им
представлялась единственная возможность съорганизоваться в легальной форме,
для преследования своих интересов.
После ареста Обросимова Протопопов боялся, что департамент полиции не
будет больше получать сведений о рабочей среде. Васильев успокоил его, что
сведения будут "также, как и прежде". "Очевидно, говорит Протопопов,
постоянных сотрудников в рабочей среде департамент полиции имел достаточно".
Был проект арестовать Гучкова. Царь боялся его, а Протопопов доложил, что
арест только "увеличил бы его популярность" которая "будет подорвана, когда
обнаружатся злоупотребления в Военно-Промышленном Комитете". Царь,
прибавляет он, понимал, что я ему доложил правду". Г-жа Сухомлинова написала
Протопопову, что "за арест секции в Царском Селе ему поставлен плюс".
Итак, министерство внутренних дел "нанесло удар оппозиции"; однако,
тревожное настроение росло. Глобачев доносит о забастовках и сходках на
фабриках и заводах 31 января, 1, 3, 4 февраля. 5 февраля появляется его
обширнейший и совершенно секретный доклад о "положении продовольственного
дела в столице"
одно: "сорвалось, придется начинать сначала".
В докладе подробно описано настроение собравшихся и содержание их речей.
Между прочим, содержание речи некоего представителя рабочей группы, рабочего
Обросимова скромно излагается так: он "указал на ошибку тех, кто стремится
видеть в аресте представителей группы лишь своего рода юридически интересный
факт; здесь нужно признать наличность явления, имеющего крупное политическое
значение и в той или иной мере задевающего русскую общественность".
А. И. Гучков рассказывает, что Обросимов, к удивлению его оказавшийся на
свободе, произнес резкую речь о том, что группа только прикидывалась мирной,
а на самом деле преследует революционные цели вплоть до вооруженного
восстания и свержения власти, для чего и пошла в Комитет.
Обросимов как бы оправдывал действия власти. Гучков, всегда относившийся
к нему с предубеждением, ответил, что его слова расходятся с тем, что ему,
Гучкову, известно, и с тем, что говорили Гвоздев и его товарищи, сидящие под
арестом. Обросимов замолчал и сел; однако его слова смутили присутствующих.
Чхеидзе и другие левые промолчали, по-видимому, не слишком доверяя
аудитории.
Обросимов принадлежал вообще к самому левому флангу и науськивал группу
на самые резкие выступления даже на съезде. Группа была арестована вся,
кроме двух рабочих, которых не было в городе, и Обросимова, объяснившего,
что его не было дома. Председатель группы Гвоздев не убедился подозрениями
Гучкова и доверчиво считал, что Обросимов человек хороший. Гучкова же
убеждало в том, что Обросимов не чист, еще и то обстоятельство, что ему было
известно, что в департаменте полиции имеется подробный отчет о совещании, не
могший пройти через канцелярию Военно-Промышленного Комитета. Протопопов
рассказывает, что Обросимов согласился отбыть наказание, и что он,
Протопопов, испросил бы у царя помилование этому сотруднику и дал бы ему
возможность бежать, как это делалось обычно. Обросимов, по словам Гучкова,
человек "недалекий, неспособный, насвистанный".
Подробности совещаний группы Гучкову неизвестны; "к нам, говорит он, они
приходили уже сговорившимися, застрельщиками"; они вошли в группу не столько
из интереса к работе по обороне, сколько из-за того, что тут им
представлялась единственная возможность съорганизоваться в легальной форме,
для преследования своих интересов.
После ареста Обросимова Протопопов боялся, что департамент полиции не
будет больше получать сведений о рабочей среде. Васильев успокоил его, что
сведения будут "также, как и прежде". "Очевидно, говорит Протопопов,
постоянных сотрудников в рабочей среде департамент полиции имел достаточно".
Был проект арестовать Гучкова. Царь боялся его, а Протопопов доложил, что
арест только "увеличил бы его популярность" которая "будет подорвана, когда
обнаружатся злоупотребления в Военно-Промышленном Комитете". Царь,
прибавляет он, понимал, что я ему доложил правду". Г-жа Сухомлинова написала
Протопопову, что "за арест секции в Царском Селе ему поставлен плюс".
Итак, министерство внутренних дел "нанесло удар оппозиции"; однако,
тревожное настроение росло. Глобачев доносит о забастовках и сходках на
фабриках и заводах 31 января, 1, 3, 4 февраля. 5 февраля появляется его
обширнейший и совершенно секретный доклад о "положении продовольственного
дела в столице"