зимою на дворах; большая часть башкирских
табунов проводит зиму в степи. В деревнях остаются только лошади отличные,
почему-нибудь редкие и дорогие, лошади езжалые, необходимые для домашнего
употребления, жеребята, родившиеся весной того же года, и жеребые матки,
которых берут, однако, на дворы не ранее, как во второй половине зимы: все
остальные тюбенюют, то есть бродят по степи и, разгребая снег копытами,
кормятся ветошью ковыля и других трав. Хотя снега в открытых степях и по
скатам гор бывают мелки, потому что ветер, гуляя на просторе, сдирает снег с
гладкой поверхности земли и набивает им глубокие овраги, долины и лесные
опушки, но тем не менее от такого скудного корма несчастные лошади к весне
превращаются в лошадиные остовы, едва передвигающие ноги, и многие колеют;
если же пред выпаденьем снега случится гололедица и земля покроется ледяною
корою, которая под снегом не отойдет (как то иногда бывает) и которую
разбивать копытами будет невозможно, то все конские табуны гибнут от голода
на тюбеневке. Башкирцы, по лености своей, мало заготовляют сена на зиму, да,
правду сказать, на весь скот и на все конские табуны в таком количестве, в
каком башкирцы держали их прежде, заготовить сена было невозможно. Теперь
башкирцы косят его вдвое больше, а скота и лошадей против прежнего не имеют
и вполовину.
Наконец, наступает первозимье: снег покрывает землю, ложатся пороши,
испещряется степь русачьими маликами, лисьими нарысками, волчьими следами и
следами мелких зверьков. Пришла пора сходить и съезжать русаков. Если вдруг
выпадет довольно глубокий снег четверти в две, пухлый и рыхлый до того, что
нога зверя вязнет до земли, то башкирцы и другие азиатские и русские
поселенцы травят, или, вернее сказать, давят, в большом числе русаков не
только выборзками, но и всякими дворными собаками, а лис и волков заганивают
верхами на лошадях и убивают одним ударом толстой ременной плети, от
которой, впрочем, и человек не устоит на ногах. Успех травли и гоньбы
происходит от того, что лошадям и высоким на ногах собакам снег в две и две
с половиной четверти глубины мало мешает скакать, а зверю напротив: он
вязнет почти по уши, скоро устает, выбивается из сил, и догнать его
нетрудно. С первою оттепелью, с первою осадкой снега и образованьем наста,
без чего редко становится зима, всякое добыванье зверя в степи гоньбою
прекращается, потому что снег окрепнет и, поднимая зверя, не поднимет ни
человека, ни лошади. Одни зимние вьюги, по-оренбургски - бураны,
беспрепятственно владычествуют на гладких равнинах, взрывая их со всех
сторон, превращая небо, воздух и землю в кипящий снежный прах и белый
мрак... О, не дай бог никому испытать жестокость зимних метелей в степях
оренбургских!
Кроме известной дичи: тудаков, кроншнепов, стрепетов и других, в степях
водятся звери и разные зверьки: белесоватая степная лиса, которая хуже мехом
и меньше ростом лесной, красной лисицы, называемой огневка, зайцы, русаки и
тумаки, которых охотники называют ковыльниками, хорьки, горностаи, ласки и
карбыши. В отрогах водятся волки, изредка и барсуки, а по скатам гор
водились прежде в великом множестве сурки. Я еще помню, что около самых
деревень, куда, бывало, ни взглянешь, везде по сурчинам (* Сурчинами
называются бугорки, насыпанные сурками при рытье своих нор, котор
табунов проводит зиму в степи. В деревнях остаются только лошади отличные,
почему-нибудь редкие и дорогие, лошади езжалые, необходимые для домашнего
употребления, жеребята, родившиеся весной того же года, и жеребые матки,
которых берут, однако, на дворы не ранее, как во второй половине зимы: все
остальные тюбенюют, то есть бродят по степи и, разгребая снег копытами,
кормятся ветошью ковыля и других трав. Хотя снега в открытых степях и по
скатам гор бывают мелки, потому что ветер, гуляя на просторе, сдирает снег с
гладкой поверхности земли и набивает им глубокие овраги, долины и лесные
опушки, но тем не менее от такого скудного корма несчастные лошади к весне
превращаются в лошадиные остовы, едва передвигающие ноги, и многие колеют;
если же пред выпаденьем снега случится гололедица и земля покроется ледяною
корою, которая под снегом не отойдет (как то иногда бывает) и которую
разбивать копытами будет невозможно, то все конские табуны гибнут от голода
на тюбеневке. Башкирцы, по лености своей, мало заготовляют сена на зиму, да,
правду сказать, на весь скот и на все конские табуны в таком количестве, в
каком башкирцы держали их прежде, заготовить сена было невозможно. Теперь
башкирцы косят его вдвое больше, а скота и лошадей против прежнего не имеют
и вполовину.
Наконец, наступает первозимье: снег покрывает землю, ложатся пороши,
испещряется степь русачьими маликами, лисьими нарысками, волчьими следами и
следами мелких зверьков. Пришла пора сходить и съезжать русаков. Если вдруг
выпадет довольно глубокий снег четверти в две, пухлый и рыхлый до того, что
нога зверя вязнет до земли, то башкирцы и другие азиатские и русские
поселенцы травят, или, вернее сказать, давят, в большом числе русаков не
только выборзками, но и всякими дворными собаками, а лис и волков заганивают
верхами на лошадях и убивают одним ударом толстой ременной плети, от
которой, впрочем, и человек не устоит на ногах. Успех травли и гоньбы
происходит от того, что лошадям и высоким на ногах собакам снег в две и две
с половиной четверти глубины мало мешает скакать, а зверю напротив: он
вязнет почти по уши, скоро устает, выбивается из сил, и догнать его
нетрудно. С первою оттепелью, с первою осадкой снега и образованьем наста,
без чего редко становится зима, всякое добыванье зверя в степи гоньбою
прекращается, потому что снег окрепнет и, поднимая зверя, не поднимет ни
человека, ни лошади. Одни зимние вьюги, по-оренбургски - бураны,
беспрепятственно владычествуют на гладких равнинах, взрывая их со всех
сторон, превращая небо, воздух и землю в кипящий снежный прах и белый
мрак... О, не дай бог никому испытать жестокость зимних метелей в степях
оренбургских!
Кроме известной дичи: тудаков, кроншнепов, стрепетов и других, в степях
водятся звери и разные зверьки: белесоватая степная лиса, которая хуже мехом
и меньше ростом лесной, красной лисицы, называемой огневка, зайцы, русаки и
тумаки, которых охотники называют ковыльниками, хорьки, горностаи, ласки и
карбыши. В отрогах водятся волки, изредка и барсуки, а по скатам гор
водились прежде в великом множестве сурки. Я еще помню, что около самых
деревень, куда, бывало, ни взглянешь, везде по сурчинам (* Сурчинами
называются бугорки, насыпанные сурками при рытье своих нор, котор