ом месте. Не охотник, не видавший лисят прежде, с первого взгляда
не различит лисенка от обыкновенного щенка-выборзка; но всмотревшись
пристально, по выражению даже молочных глаз можно узнать, что это дикий и в
то же время хищный зверь.
При одиночном воспитании лисенка постоянно между людьми и домашними
животными дикость его постепенно уменьшается и он может сделаться совершенно
ручным; но это требует беспрестанных забот и попечений, чтобы лисенок не
ушел сначала, покуда еще не привык; притом его не должно кормить мясною
пищею и особенно сырым мясом. Многие охотники утверждают, что лису можно
перевоспитать и совершенно обратить в дворную собаку. Я не делал таких
опытов, но слыхал о них от людей достоверных. В этом даже нельзя
сомневаться: всем известно, что знаменитый Бюффон воспитал двух лис, которые
ходили под ружьем, как легавые собаки.
Я очень любил рассматривать и наблюдать лисят в узкие и длинные
отверстия лисятника (какие делаются в конюшнях), которые нарочно вырубаются
высоко от пола для свободного протока воздуха, без чего в лисятнике, летом,
было бы очень жарко и душно. Когда лисята сыты, они играют между собой,
точно как щенята: прыгают, гоняются друг за другом, прячутся по углам и под
лавками, притворяются спящими и вдруг бросаются на того, который нечаянно
подойдет к ним; подкрадываются один к другому ползком и соединяют в своих
приемах и ухватках вместе с собачьим что-то кошечье. Если лисята голодны, то
ссорятся и грызутся беспрестанно; если корм получат только некоторые, то все
остальные бросятся отнимать; если каждому лисенку дано по куску хлеба, мяса
или по птице, то все разбегутся в разные стороны, и который съест проворнее
свою добычу, тот кинется отбивать у другого, не доевшего своего участка.
Когда корм дается общий, в корыте, то поневоле едят вместе, но беспрестанно
огрызаясь друг на друга. Лисята очень прожорливы, и трудно их накормить до
отвала; до живых птиц весьма лакомы и, прежде чем начнут есть, перегрызают
им крылья, а потом шею, что делают даже и с мертвыми птицами: очевидное
доказательство слепого инстинкта, который не умеет различать живых птиц от
мертвых и употребляет ненужную предосторожность.
Будучи в ребячестве безотчетно страстным охотником до всякой ловли, я
считал, бывало, большим праздником, когда отпускали меня на лисьи норы; я
много раз ночевывал там и часто не спал до восхода солнца, заменяя
караульщика. Тут я наслушался, какими разными голосами, похожими на сиплый
лай и завыванье собак, манит лиса своих лисят и как они, в ответ ей, так же
скучат и слегка взлаивают. Лиса беспрестанно бегает кругом норы и пробует
манить детей то громко, то тихо. Как скоро взойдет солнце, она удаляется.
Должно признаться, что ни малейшее чувство жалости не входило мне тогда ни в
сердце, ни в голову. Впрочем, это всегда так бывает: мальчик-охотник -
существо самое безжалостное в отношении к зверям и птицам. Оставя в стороне
охоту, уже непонятную в зрелом возрасте, я не могу, однако, вспоминать без
живого удовольствия, как хороши были эти ночевки в поле, после жаркого дня,
в прохладном ночном воздухе, напоенном ароматами горных, степных трав при
звучном бое перепелов, криках коростелей и посвистываньях тушканчиков и
сурков. Как сладко дремалось перед солнечным восходом и потом как крепко
спалось под кожаном, или ергаком,
не различит лисенка от обыкновенного щенка-выборзка; но всмотревшись
пристально, по выражению даже молочных глаз можно узнать, что это дикий и в
то же время хищный зверь.
При одиночном воспитании лисенка постоянно между людьми и домашними
животными дикость его постепенно уменьшается и он может сделаться совершенно
ручным; но это требует беспрестанных забот и попечений, чтобы лисенок не
ушел сначала, покуда еще не привык; притом его не должно кормить мясною
пищею и особенно сырым мясом. Многие охотники утверждают, что лису можно
перевоспитать и совершенно обратить в дворную собаку. Я не делал таких
опытов, но слыхал о них от людей достоверных. В этом даже нельзя
сомневаться: всем известно, что знаменитый Бюффон воспитал двух лис, которые
ходили под ружьем, как легавые собаки.
Я очень любил рассматривать и наблюдать лисят в узкие и длинные
отверстия лисятника (какие делаются в конюшнях), которые нарочно вырубаются
высоко от пола для свободного протока воздуха, без чего в лисятнике, летом,
было бы очень жарко и душно. Когда лисята сыты, они играют между собой,
точно как щенята: прыгают, гоняются друг за другом, прячутся по углам и под
лавками, притворяются спящими и вдруг бросаются на того, который нечаянно
подойдет к ним; подкрадываются один к другому ползком и соединяют в своих
приемах и ухватках вместе с собачьим что-то кошечье. Если лисята голодны, то
ссорятся и грызутся беспрестанно; если корм получат только некоторые, то все
остальные бросятся отнимать; если каждому лисенку дано по куску хлеба, мяса
или по птице, то все разбегутся в разные стороны, и который съест проворнее
свою добычу, тот кинется отбивать у другого, не доевшего своего участка.
Когда корм дается общий, в корыте, то поневоле едят вместе, но беспрестанно
огрызаясь друг на друга. Лисята очень прожорливы, и трудно их накормить до
отвала; до живых птиц весьма лакомы и, прежде чем начнут есть, перегрызают
им крылья, а потом шею, что делают даже и с мертвыми птицами: очевидное
доказательство слепого инстинкта, который не умеет различать живых птиц от
мертвых и употребляет ненужную предосторожность.
Будучи в ребячестве безотчетно страстным охотником до всякой ловли, я
считал, бывало, большим праздником, когда отпускали меня на лисьи норы; я
много раз ночевывал там и часто не спал до восхода солнца, заменяя
караульщика. Тут я наслушался, какими разными голосами, похожими на сиплый
лай и завыванье собак, манит лиса своих лисят и как они, в ответ ей, так же
скучат и слегка взлаивают. Лиса беспрестанно бегает кругом норы и пробует
манить детей то громко, то тихо. Как скоро взойдет солнце, она удаляется.
Должно признаться, что ни малейшее чувство жалости не входило мне тогда ни в
сердце, ни в голову. Впрочем, это всегда так бывает: мальчик-охотник -
существо самое безжалостное в отношении к зверям и птицам. Оставя в стороне
охоту, уже непонятную в зрелом возрасте, я не могу, однако, вспоминать без
живого удовольствия, как хороши были эти ночевки в поле, после жаркого дня,
в прохладном ночном воздухе, напоенном ароматами горных, степных трав при
звучном бое перепелов, криках коростелей и посвистываньях тушканчиков и
сурков. Как сладко дремалось перед солнечным восходом и потом как крепко
спалось под кожаном, или ергаком,