искусанного в кровь летним оводом, таскающего на себе застреленных уток и
все охотничьи припасы, бродить по топкому болоту, уставая до обморока?
Охота, без сомнения одна охота. Вы произносите это волшебное слово - и все
становится понятно.
Оттенки охотников весьма разнообразны, как и сама природа человеческая.
Некоторые охотники, будучи страстно привязаны предпочтительно к одной охоте,
любят, однако, хотя не так горячо, и прочие роды охот. Другие охотники,
переходя с детских лет постепенно от одной охоты к другой, предпочитают
всегда последнюю всем предыдущим; но совершенно оставляя прежние охоты, они
сохраняют теплое и благодарное воспоминание о них, в свое время доставлявших
им много наслаждений. Есть, напротив, третий разряд охотников
исключительных: они с детства до конца дней, постоянно и страстно, любят
какую-нибудь одну охоту и не только равнодушны к другим, но даже питают к
ним отвращение и какую-то ненависть. Наконец, есть охотники четвертого
разбора: охотники до всех охот без исключения, готовые заниматься всеми ими
вдруг, в один и тот же день и час. Такие охотники в настоящем, строгом
смысле слова - ни до чего не охотники; ни мастерами, ни знатоками дела они
не бывают. По большей части они делаются добрыми товарищами других
охотников.
Не разбирая преимуществ одного рода охотников перед другими, я скажу
только, что принадлежу ко второму разряду охотников. В ребячестве начал я с
ловли воробьев и голубей на их ночевках. Несмотря на всю ничтожность такой
детской забавы, воспоминание о ней так живо в моей памяти, что, признаюсь, и
на шестьдесят четвертом году моей жизни не могу равнодушно слышать
особенного, торопливого чиликанья воробья, когда он, при захождении солнца,
скачет взад и вперед, перепархивает около места своего ночлега, как будто
прощаясь с божьим днем и светом, как будто перекликаясь с товарищами, - и
вдруг нырнет под застреху или желоб, в щель соломенной крыши или в дупло
старого дерева. - От ловли воробьев на ночевках перешел я к ловле других
мелких птичек волосяными сильями, натыканными в лубок, к ловле конопляными
необмолоченными снопами, опутанными веревочкой с сильями, и, наконец, к
ловле разными лучками из сетки. Потом пристрастился я к травле перепелок
ястребами и к ловле перепелов сетью на дудки. Все это на некоторое время
заменила удочка; но в свою очередь и она была совершенно заменена ружьем.
Единовластное владычество ружья продолжалось половину моего века, тридцать
лет; потом снова появилась на сцене удочка, и, наконец, старость, а более
слабость зрения, хворость и леность окончательно сделали из меня
исключительного рыбака. Но я сохраняю живое, благодарное воспоминание обо
всех прежних моих охотах, и мои статьи о них служат тому доказательством.
Все охоты, о которых я упоминал: с ружьем, с борзыми собаками, с
ястребами и соколами, с тенетами и капканами за зверями, с сетьми, острогою
и удочкой за рыбою и даже с поставушками за мелкими зверьками, - имеют своим
основанием ловлю, добычу; но есть охоты, так сказать, бескорыстные, которые
вознаграждаются только удовольствием: слушать и видеть, кормить и разводить
известные породы птиц и даже животных; такова, например, охота до певчих
птиц и до голубей. Первые по крайней мере веселят слух охотников пением, но
вторые и этого удовольствия до