ловой.
- Это надо кончить, - повторила Варвара Петровна, тщательно выслушав
Марью Тимофеевну; - прошу вас, позвоните, Степан Трофимович.
Степан Трофимович позвонил и вдруг выступил вперед, весь в волнении.
- Если... если я... - залепетал он в жару, краснея, обрываясь и
заикаясь, - если я тоже слышал самую отвратительную повесть или, лучше
сказать, клевету, то... в совершенном негодовании... enfin c'est un homme
perdu et quelque chose comme un forзat йvadй...
Он оборвал и не докончил; Варвара Петровна, прищурившись, оглядела его
с ног до головы. Вошел чинный Алексей Егорович.
- Карету, - приказала Варвара Петровна, - а ты, Алексей Егорыч,
приготовься отвезти госпожу Лебядкину домой, куда она тебе сама укажет.
- Господин Лебядкин некоторое время сами их внизу ожидают-с и очень
просили о себе доложить-с.
- Это невозможно, Варвара Петровна, - с беспокойством выступил вдруг
все время невозмутимо молчавший Маврикий Николаевич: - если позволите, это
не такой человек, который может войти в общество, это... это... это
невозможный человек, Варвара Петровна.
- Повременить, - обратилась Варвара Петровна к Алексею Егорычу, и тот
скрылся.
- C'est un homme malhonnкte et je crois mкme que c'est un forзat йvadй
ou quelque chose dans ce genre, - пробормотал опять Степан Трофимович, опять
покраснел и опять оборвался.
- Лиза, ехать пора, - брезгливо возгласила Прасковья Ивановна и
приподнялась с места. - Ей, кажется, жаль уже стало, что она давеча, в
испуге, сама себя обозвала дурой. Когда говорила Дарья Павловна, она уже
слушала с высокомерное складкой на губах. Но всего более поразил меня вид
Лизаветы Николаевны с тех пор, как вошла Дарья Павловна: в ее глазах
засверкали ненависть и презрение, слишком уж нескрываемые.
- Повремени одну минутку, Прасковья Ивановна, прошу тебя, - остановила
Варвара Петровна, все с тем же чрезмерным спокойствием, - сделай одолжение,
присядь, я намерена все высказать, а у тебя ноги болят. Вот так, благодарю
тебя. Давеча я вышла из себя и сказала тебе несколько нетерпеливых слов.
Сделай одолжение, прости меня; я сделала глупо и первая каюсь, потому что во
всем люблю справедливость. Конечно, тоже из себя выйдя, ты упомянула о
каком-то анониме. Всякий анонимный извет достоин презрения уже потому, что
он не подписан. Если ты понимаешь иначе, я тебе не завидую. Во всяком
случае, я бы не полезла на твоем месте за такою дрянью в карман, я не стала
бы мараться. А ты вымаралась. Но так как ты уже начала сама, то скажу тебе,
что и я получила дней шесть тому назад тоже анонимное, шутовское письмо. В
нем какой-то негодяй уверяет меня, что Николай Всеволодович сошел с ума и
что мне надо бояться какой-то хромой женщины, которая "будет играть в судьбе
моей чрезвычайную роль", я запомнила выражение. Сообразив и зная, что у
Николая Всеволодовича чрезвычайно много врагов, я тотчас же послала за одним
здесь человеком, за одним тайным и самым мстительным и презренным из всех
врагов его, и из разговоров с ним мигом убедилась в презренном происхождении
анонима. Если и тебя, моя бедная Прасковья Ивановна, беспокоили из-за меня
такими же презренными письмами и, как ты выразилась, "бомбардировали", то,
конечно, первая жалею, что послужила невинною причиной. Вот и все, что я
хотела тебе сказать в объяснение. С сожалением вижу,
- Это надо кончить, - повторила Варвара Петровна, тщательно выслушав
Марью Тимофеевну; - прошу вас, позвоните, Степан Трофимович.
Степан Трофимович позвонил и вдруг выступил вперед, весь в волнении.
- Если... если я... - залепетал он в жару, краснея, обрываясь и
заикаясь, - если я тоже слышал самую отвратительную повесть или, лучше
сказать, клевету, то... в совершенном негодовании... enfin c'est un homme
perdu et quelque chose comme un forзat йvadй...
Он оборвал и не докончил; Варвара Петровна, прищурившись, оглядела его
с ног до головы. Вошел чинный Алексей Егорович.
- Карету, - приказала Варвара Петровна, - а ты, Алексей Егорыч,
приготовься отвезти госпожу Лебядкину домой, куда она тебе сама укажет.
- Господин Лебядкин некоторое время сами их внизу ожидают-с и очень
просили о себе доложить-с.
- Это невозможно, Варвара Петровна, - с беспокойством выступил вдруг
все время невозмутимо молчавший Маврикий Николаевич: - если позволите, это
не такой человек, который может войти в общество, это... это... это
невозможный человек, Варвара Петровна.
- Повременить, - обратилась Варвара Петровна к Алексею Егорычу, и тот
скрылся.
- C'est un homme malhonnкte et je crois mкme que c'est un forзat йvadй
ou quelque chose dans ce genre, - пробормотал опять Степан Трофимович, опять
покраснел и опять оборвался.
- Лиза, ехать пора, - брезгливо возгласила Прасковья Ивановна и
приподнялась с места. - Ей, кажется, жаль уже стало, что она давеча, в
испуге, сама себя обозвала дурой. Когда говорила Дарья Павловна, она уже
слушала с высокомерное складкой на губах. Но всего более поразил меня вид
Лизаветы Николаевны с тех пор, как вошла Дарья Павловна: в ее глазах
засверкали ненависть и презрение, слишком уж нескрываемые.
- Повремени одну минутку, Прасковья Ивановна, прошу тебя, - остановила
Варвара Петровна, все с тем же чрезмерным спокойствием, - сделай одолжение,
присядь, я намерена все высказать, а у тебя ноги болят. Вот так, благодарю
тебя. Давеча я вышла из себя и сказала тебе несколько нетерпеливых слов.
Сделай одолжение, прости меня; я сделала глупо и первая каюсь, потому что во
всем люблю справедливость. Конечно, тоже из себя выйдя, ты упомянула о
каком-то анониме. Всякий анонимный извет достоин презрения уже потому, что
он не подписан. Если ты понимаешь иначе, я тебе не завидую. Во всяком
случае, я бы не полезла на твоем месте за такою дрянью в карман, я не стала
бы мараться. А ты вымаралась. Но так как ты уже начала сама, то скажу тебе,
что и я получила дней шесть тому назад тоже анонимное, шутовское письмо. В
нем какой-то негодяй уверяет меня, что Николай Всеволодович сошел с ума и
что мне надо бояться какой-то хромой женщины, которая "будет играть в судьбе
моей чрезвычайную роль", я запомнила выражение. Сообразив и зная, что у
Николая Всеволодовича чрезвычайно много врагов, я тотчас же послала за одним
здесь человеком, за одним тайным и самым мстительным и презренным из всех
врагов его, и из разговоров с ним мигом убедилась в презренном происхождении
анонима. Если и тебя, моя бедная Прасковья Ивановна, беспокоили из-за меня
такими же презренными письмами и, как ты выразилась, "бомбардировали", то,
конечно, первая жалею, что послужила невинною причиной. Вот и все, что я
хотела тебе сказать в объяснение. С сожалением вижу,