менного цвета перчатки и
даже, чуть-чуть, духи. Только что мы уселись, вошел Шатов, введенный
камердинером, ясное дело, тоже по оффициальному приглашению. Степан
Трофимович привстал было протянуть ему руку, но Шатов, посмотрев на нас
обоих внимательно, поворотил в угол, уселся там и даже не кивнул нам
головой. Степан Трофимович опять испуганно поглядел на меня.
Так просидели мы еще несколько минут в совершенном молчании. Степан
Трофимович начал было вдруг мне что-то очень скоро шептать, но я не
расслушал; да и сам он от волнения не докончил и бросил. Вошел еще раз
камердинер поправить что-то на столе; а вернее - поглядеть на нас. Шатов
вдруг обратился к нему с громким вопросом:
- Алексей Егорыч, не знаете, Дарья Павловна с ней отправилась?
- Варвара Петровна изволили поехать в собор одне-с, а Дарья Павловна
изволили остаться у себя наверху, и не так здоровы-с, - назидательно и чинно
доложил Алексей Егорыч.
Бедный друг мой опять бегло и тревожно со мной переглянулся, так что я
наконец стал от него отворачиваться. Вдруг у подъезда прогремела карета, и
некоторое отдаленное движение в доме возвестило нам, что хозяйка воротилась.
Все мы привскочили с кресел, но опять неожиданность: послышался шум многих
шагов, значило, что хозяйка возвратилась не одна, а это действительно было
уже несколько странно, так как сама она назначила нам этот час. Послышалось
наконец, что кто-то входил до странности скоро, точно бежал, а так не могла
входить Варвара Петровна. И вдруг она почти влетела в комнату запыхавшись и
в чрезвычайном волнении. За нею, несколько приотстав и гораздо тише, вошла
Лизавета Николаевна, а с Лизаветой Николаевной рука в руку - Марья
Тимофеевна Лебядкина! Если б я увидел это во сне, то и тогда бы не поверил.
Чтоб объяснить эту совершенную неожиданность, необходимо взять часом
назад и рассказать подробнее о необыкновенном приключении, происшедшем с
Варварой Петровной в соборе.
Во-первых, к обедне собрался почти весь город, то-есть разумея высший
слой нашего общества. Знали, что пожалует губернаторша в первый раз, после
своего к нам прибытия. Замечу, что у нас уже пошли слухи о том, что она
вольнодумка и "новых правил". Всем дамам известно было тоже, что она
великолепно и с необыкновенным изяществом будет одета; а потому наряды наших
дам отличались на этот раз изысканностью и пышностью. Одна лишь Варвара
Петровна была скромно и по-всегдашнему одета во все черное; так бессменно
одевалась она в продолжение последних четырех лет. Прибыв в собор, она
поместилась на обычном своем месте, налево, в первом ряду, и ливрейный лакей
положил пред нею бархатную подушку для коленопреклонении, одним словом, все
по-обыкновенному. Но заметили тоже, что на этот раз она, во все продолжение
службы, как-то чрезвычайно усердно молилась; уверяли даже потом, когда все
припомнили, что даже слезы стояли в глазах ее. Кончилась наконец обедня, и
наш протоиерей, отец Павел, вышел сказать торжественную проповедь. У нас
любили его проповеди и ценили их высоко; уговаривали его даже напечатать, но
он все не решался. На этот раз проповедь вышла как-то особенно длинна.
И вот, во время уже проповеди подкатила к собору одна дама на легковых
извозчичьих дрожках прежнего фасона, то-есть на которых дамы могли сидеть
только сбоку, придерживаясь за кушак извозчика
даже, чуть-чуть, духи. Только что мы уселись, вошел Шатов, введенный
камердинером, ясное дело, тоже по оффициальному приглашению. Степан
Трофимович привстал было протянуть ему руку, но Шатов, посмотрев на нас
обоих внимательно, поворотил в угол, уселся там и даже не кивнул нам
головой. Степан Трофимович опять испуганно поглядел на меня.
Так просидели мы еще несколько минут в совершенном молчании. Степан
Трофимович начал было вдруг мне что-то очень скоро шептать, но я не
расслушал; да и сам он от волнения не докончил и бросил. Вошел еще раз
камердинер поправить что-то на столе; а вернее - поглядеть на нас. Шатов
вдруг обратился к нему с громким вопросом:
- Алексей Егорыч, не знаете, Дарья Павловна с ней отправилась?
- Варвара Петровна изволили поехать в собор одне-с, а Дарья Павловна
изволили остаться у себя наверху, и не так здоровы-с, - назидательно и чинно
доложил Алексей Егорыч.
Бедный друг мой опять бегло и тревожно со мной переглянулся, так что я
наконец стал от него отворачиваться. Вдруг у подъезда прогремела карета, и
некоторое отдаленное движение в доме возвестило нам, что хозяйка воротилась.
Все мы привскочили с кресел, но опять неожиданность: послышался шум многих
шагов, значило, что хозяйка возвратилась не одна, а это действительно было
уже несколько странно, так как сама она назначила нам этот час. Послышалось
наконец, что кто-то входил до странности скоро, точно бежал, а так не могла
входить Варвара Петровна. И вдруг она почти влетела в комнату запыхавшись и
в чрезвычайном волнении. За нею, несколько приотстав и гораздо тише, вошла
Лизавета Николаевна, а с Лизаветой Николаевной рука в руку - Марья
Тимофеевна Лебядкина! Если б я увидел это во сне, то и тогда бы не поверил.
Чтоб объяснить эту совершенную неожиданность, необходимо взять часом
назад и рассказать подробнее о необыкновенном приключении, происшедшем с
Варварой Петровной в соборе.
Во-первых, к обедне собрался почти весь город, то-есть разумея высший
слой нашего общества. Знали, что пожалует губернаторша в первый раз, после
своего к нам прибытия. Замечу, что у нас уже пошли слухи о том, что она
вольнодумка и "новых правил". Всем дамам известно было тоже, что она
великолепно и с необыкновенным изяществом будет одета; а потому наряды наших
дам отличались на этот раз изысканностью и пышностью. Одна лишь Варвара
Петровна была скромно и по-всегдашнему одета во все черное; так бессменно
одевалась она в продолжение последних четырех лет. Прибыв в собор, она
поместилась на обычном своем месте, налево, в первом ряду, и ливрейный лакей
положил пред нею бархатную подушку для коленопреклонении, одним словом, все
по-обыкновенному. Но заметили тоже, что на этот раз она, во все продолжение
службы, как-то чрезвычайно усердно молилась; уверяли даже потом, когда все
припомнили, что даже слезы стояли в глазах ее. Кончилась наконец обедня, и
наш протоиерей, отец Павел, вышел сказать торжественную проповедь. У нас
любили его проповеди и ценили их высоко; уговаривали его даже напечатать, но
он все не решался. На этот раз проповедь вышла как-то особенно длинна.
И вот, во время уже проповеди подкатила к собору одна дама на легковых
извозчичьих дрожках прежнего фасона, то-есть на которых дамы могли сидеть
только сбоку, придерживаясь за кушак извозчика