ее, чем драка... между
человечеством; есть минуты блага-а-родного лица... Шатов, я добр; я прощу
тебя... Шатов, к чорту прокламации, а?
Молчание.
- Понимаешь ли ты, осел, что я влюблен, я фрак купил, посмотри, фрак
любви, пятнадцать целковых; капитанская любовь требует светских приличий...
Отвори! - дико заревел он вдруг и неистово застучал опять кулаками.
- Убирайся к чорту! - заревел вдруг и Шатов.
- Р-р-раб! Раб крепостной, и сестра твоя раба и рабыня... вор-ровка!
- А ты свою сестру продал.
- Врешь! Терплю напраслину, когда могу одним объяснением... понимаешь
ли, кто она такова?
- Кто? - с любопытством подошел вдруг к дверям Шатов.
- Да ты понимаешь ли?
- Да уж пойму, ты скажи кто?
- Я смею сказать! Я всегда все смею в публике сказать!..
- Ну навряд смеешь, - поддразнил Шатов и кивнул мне головой, чтобы я
слушал.
- Не смею?
- По-моему, не смеешь.
- Не смею?
- Да ты говори, если барских розог не боишься... Ты ведь трус, а еще
капитан!
- Я... я... она... она есть...-залепетал капитан дрожащим,
взволнованным голосом.
- Ну? - подставил ухо Шатов.
Наступило молчание по крайней мере на полминуты.
- Па-а-адлец! - раздалось наконец за дверью, и капитан быстро
отретировался вниз, пыхтя как самовар, с шумом оступаясь на каждой ступени.
- Нет, он хитер, и пьяный не проговорится, - отошел от двери Шатов.
- Что же это такое? - спросил я.
Шатов махнул рукой, отпер дверь и стал опять слушать на лестницу; долго
слушал, даже сошел вниз потихоньку несколько ступеней. Наконец воротился.
- Не слыхать ничего, не дрался; значит, прямо повалился дрыхнуть. Вам
пора идти.
- Послушайте, Шатов, что же мне теперь заключить изо всего этого?
- Э, заключайте что хотите! - ответил он усталым и брезгливым голосом и
сел за свой письменный стол.
Я ушел. Одна невероятная мысль все более и более укреплялась в моем
воображении. С тоской думал я о завтрашнем дне...
VII.
Этот "завтрашний день", то-есть то самое воскресенье, в которое должна
была уже безвозвратно решиться участь Степана Трофимовича, был одним из
знаменательнейших дней в моей хронике. Это был день неожиданностей, день
развязок прежнего и завязок нового, резких разъяснений и еще пущей путаницы.
Утром, как уже известно читателю, я обязан был сопровождать моего друга к
Варваре Петровне, по ее собственному назначению, а в три часа пополудни я
уже должен был быть у Лизаветы Николаевны, чтобы рассказать ей - я сам не
знал о чем, и способствовать ей - сам не знал в чем. И между тем все
разрешилось так, как никто бы не предположил. Одним словом, это был день
удивительно сошедшихся случайностей.
Началось с того, что мы со Степаном Трофимовичем, явившись к Варваре
Петровне ровно в двенадцать часов, как она назначила, не застали ее дома;
она еще не возвращалась от обедни. Бедный друг мой был так настроен или,
лучше сказать, так расстроен, что это обстоятельство тотчас же сразило его;
почти в бессилии опустился он на кресло в гостиной. Я предложил ему стакан
воды; но несмотря на бледность свою и даже на дрожь в руках, он с
достоинством отказался. Кстати, костюм его отличался на этот раз
необыкновенною изысканностию: почти бальное, батистовое с вышивкой белье,
белый галстух, новая шляпа в руках, свежие соло
человечеством; есть минуты блага-а-родного лица... Шатов, я добр; я прощу
тебя... Шатов, к чорту прокламации, а?
Молчание.
- Понимаешь ли ты, осел, что я влюблен, я фрак купил, посмотри, фрак
любви, пятнадцать целковых; капитанская любовь требует светских приличий...
Отвори! - дико заревел он вдруг и неистово застучал опять кулаками.
- Убирайся к чорту! - заревел вдруг и Шатов.
- Р-р-раб! Раб крепостной, и сестра твоя раба и рабыня... вор-ровка!
- А ты свою сестру продал.
- Врешь! Терплю напраслину, когда могу одним объяснением... понимаешь
ли, кто она такова?
- Кто? - с любопытством подошел вдруг к дверям Шатов.
- Да ты понимаешь ли?
- Да уж пойму, ты скажи кто?
- Я смею сказать! Я всегда все смею в публике сказать!..
- Ну навряд смеешь, - поддразнил Шатов и кивнул мне головой, чтобы я
слушал.
- Не смею?
- По-моему, не смеешь.
- Не смею?
- Да ты говори, если барских розог не боишься... Ты ведь трус, а еще
капитан!
- Я... я... она... она есть...-залепетал капитан дрожащим,
взволнованным голосом.
- Ну? - подставил ухо Шатов.
Наступило молчание по крайней мере на полминуты.
- Па-а-адлец! - раздалось наконец за дверью, и капитан быстро
отретировался вниз, пыхтя как самовар, с шумом оступаясь на каждой ступени.
- Нет, он хитер, и пьяный не проговорится, - отошел от двери Шатов.
- Что же это такое? - спросил я.
Шатов махнул рукой, отпер дверь и стал опять слушать на лестницу; долго
слушал, даже сошел вниз потихоньку несколько ступеней. Наконец воротился.
- Не слыхать ничего, не дрался; значит, прямо повалился дрыхнуть. Вам
пора идти.
- Послушайте, Шатов, что же мне теперь заключить изо всего этого?
- Э, заключайте что хотите! - ответил он усталым и брезгливым голосом и
сел за свой письменный стол.
Я ушел. Одна невероятная мысль все более и более укреплялась в моем
воображении. С тоской думал я о завтрашнем дне...
VII.
Этот "завтрашний день", то-есть то самое воскресенье, в которое должна
была уже безвозвратно решиться участь Степана Трофимовича, был одним из
знаменательнейших дней в моей хронике. Это был день неожиданностей, день
развязок прежнего и завязок нового, резких разъяснений и еще пущей путаницы.
Утром, как уже известно читателю, я обязан был сопровождать моего друга к
Варваре Петровне, по ее собственному назначению, а в три часа пополудни я
уже должен был быть у Лизаветы Николаевны, чтобы рассказать ей - я сам не
знал о чем, и способствовать ей - сам не знал в чем. И между тем все
разрешилось так, как никто бы не предположил. Одним словом, это был день
удивительно сошедшихся случайностей.
Началось с того, что мы со Степаном Трофимовичем, явившись к Варваре
Петровне ровно в двенадцать часов, как она назначила, не застали ее дома;
она еще не возвращалась от обедни. Бедный друг мой был так настроен или,
лучше сказать, так расстроен, что это обстоятельство тотчас же сразило его;
почти в бессилии опустился он на кресло в гостиной. Я предложил ему стакан
воды; но несмотря на бледность свою и даже на дрожь в руках, он с
достоинством отказался. Кстати, костюм его отличался на этот раз
необыкновенною изысканностию: почти бальное, батистовое с вышивкой белье,
белый галстух, новая шляпа в руках, свежие соло