, что она сама помешала ему;
сама захотела участвовать в своем создании и сама заставила себя создать в
таком виде и с такими аттрибутами; иначе кто же захотел наживать себе такие
хлопоты даром? Настасья, я знаю, может и рассердится на меня за
вольнодумство, но... Enfin tout est dit.
Он не был бы сам собою, если бы обошелся без дешевенького, каламбурного
вольнодумства, так процветавшего в его время, по крайней мере теперь утешил
себя каламбурчиком, но ненадолго.
- О, почему бы совсем не быть этому послезавтра, этому воскресенью! -
воскликнул он вдруг, но уже в совершенном отчаянии, - почему бы не быть хоть
одной этой неделе без воскресенья - si le miracle existe? Ну, что бы стоило
провидению вычеркнуть из календаря хоть одно воскресенье, ну хоть для того,
чтобы доказать атеисту свое могущество et que tout soit dit! О, как я любил
ее! двадцать лет, все двадцать лет, и никогда-то она не понимала меня!
- Но про кого вы говорите; и я вас не понимаю! - спросил я с
удивлением.
- Vingt ans! И ни разу не поняла меня, о это жестоко! И неужели она
думает, что я женюсь из страха, из нужды? О позор! тетя, тетя, я для тебя!..
О, пусть узнает она, эта тетя, что она единственная женщина, которую я
обожал двадцать лет! Она должна узнать это, иначе не будет, иначе только
силой потащат меня под этот се qu'on appelle le венец!
Я в первый раз слышал это признание и так энергически высказанное. Не
скрою, что мне ужасно хотелось засмеяться, Я был неправ.
- Один, один он мне остался теперь, одна надежда моя! - всплеснул он
вдруг руками, как бы внезапно пораженный новою мыслию, - теперь один только
он, мой бедный мальчик, спасет меня и, - о, что же он не едет! О сын мой, о
мой, Петруша... и хоть я недостоин названия отца, а скорее тигра, но...
laissez-moi, mon ami, я немножко полежу, чтобы собраться с мыслями. Я так
устал, так устал, да и вам, я думаю, пора спать, voyez vous, двенадцать
часов...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Хромоножка.
I.
Шатов не заупрямился и, по записке моей, явился в полдень к Лизавете
Николаевне. Мы вошли почти вместе; я тоже явился сделать мой первый визит.
Они все, то-есть Лиза, мама и Маврикий Николаевич, сидели в большой зале и
спорили. Мама требовала, чтобы Лиза сыграла ей какой-то вальс на фортепиано,
и когда та начала требуемый вальс, то стала уверять, что вальс не тот.
Маврикий Николаевич, по простоте своей, заступился за Лизу и стал уверять,
что вальс тот самый; старуха со злости расплакалась. Она была больна и с
трудом даже ходила. У ней распухли ноги, и вот уже несколько дней только и
делала, что капризничала и ко всем придиралась, несмотря на то, что Лизу
всегда побаивалась. Приходу нашему обрадовались. Лиза покраснела от
удовольствия и, проговорив мне merci, конечно за Шатова, пошла к нему,
любопытно его рассматривая.
Шатов неуклюже остановился в дверях. Поблагодарив его за приход, она
подвела его к мама.
- Это господин Шатов, про которого я вам говорила, а это вот господин
Г-в, большой друг мне и Степану Трофимовичу. Маврикий Николаевич вчера тоже
познакомился.
- А который профессор?
- А профессора вовсе и нет, мама.
- Нет есть, ты сама говорила, что будет профессор; верно вот этот, -
она брезгливо указала на Шатова.
- Вовсе никогда я вам не говорила, что будет профессор. Господин Г-в
сама захотела участвовать в своем создании и сама заставила себя создать в
таком виде и с такими аттрибутами; иначе кто же захотел наживать себе такие
хлопоты даром? Настасья, я знаю, может и рассердится на меня за
вольнодумство, но... Enfin tout est dit.
Он не был бы сам собою, если бы обошелся без дешевенького, каламбурного
вольнодумства, так процветавшего в его время, по крайней мере теперь утешил
себя каламбурчиком, но ненадолго.
- О, почему бы совсем не быть этому послезавтра, этому воскресенью! -
воскликнул он вдруг, но уже в совершенном отчаянии, - почему бы не быть хоть
одной этой неделе без воскресенья - si le miracle existe? Ну, что бы стоило
провидению вычеркнуть из календаря хоть одно воскресенье, ну хоть для того,
чтобы доказать атеисту свое могущество et que tout soit dit! О, как я любил
ее! двадцать лет, все двадцать лет, и никогда-то она не понимала меня!
- Но про кого вы говорите; и я вас не понимаю! - спросил я с
удивлением.
- Vingt ans! И ни разу не поняла меня, о это жестоко! И неужели она
думает, что я женюсь из страха, из нужды? О позор! тетя, тетя, я для тебя!..
О, пусть узнает она, эта тетя, что она единственная женщина, которую я
обожал двадцать лет! Она должна узнать это, иначе не будет, иначе только
силой потащат меня под этот се qu'on appelle le венец!
Я в первый раз слышал это признание и так энергически высказанное. Не
скрою, что мне ужасно хотелось засмеяться, Я был неправ.
- Один, один он мне остался теперь, одна надежда моя! - всплеснул он
вдруг руками, как бы внезапно пораженный новою мыслию, - теперь один только
он, мой бедный мальчик, спасет меня и, - о, что же он не едет! О сын мой, о
мой, Петруша... и хоть я недостоин названия отца, а скорее тигра, но...
laissez-moi, mon ami, я немножко полежу, чтобы собраться с мыслями. Я так
устал, так устал, да и вам, я думаю, пора спать, voyez vous, двенадцать
часов...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Хромоножка.
I.
Шатов не заупрямился и, по записке моей, явился в полдень к Лизавете
Николаевне. Мы вошли почти вместе; я тоже явился сделать мой первый визит.
Они все, то-есть Лиза, мама и Маврикий Николаевич, сидели в большой зале и
спорили. Мама требовала, чтобы Лиза сыграла ей какой-то вальс на фортепиано,
и когда та начала требуемый вальс, то стала уверять, что вальс не тот.
Маврикий Николаевич, по простоте своей, заступился за Лизу и стал уверять,
что вальс тот самый; старуха со злости расплакалась. Она была больна и с
трудом даже ходила. У ней распухли ноги, и вот уже несколько дней только и
делала, что капризничала и ко всем придиралась, несмотря на то, что Лизу
всегда побаивалась. Приходу нашему обрадовались. Лиза покраснела от
удовольствия и, проговорив мне merci, конечно за Шатова, пошла к нему,
любопытно его рассматривая.
Шатов неуклюже остановился в дверях. Поблагодарив его за приход, она
подвела его к мама.
- Это господин Шатов, про которого я вам говорила, а это вот господин
Г-в, большой друг мне и Степану Трофимовичу. Маврикий Николаевич вчера тоже
познакомился.
- А который профессор?
- А профессора вовсе и нет, мама.
- Нет есть, ты сама говорила, что будет профессор; верно вот этот, -
она брезгливо указала на Шатова.
- Вовсе никогда я вам не говорила, что будет профессор. Господин Г-в