ы Петровны. Она,
кажется, раскаялась в утрешнем своем: "сидите дома". Письмецо было вежливое,
но все-таки решительное и немногословное. Послезавтра, в воскресенье, она
просила к себе Степана Трофимовича ровно в двенадцать часов и советовала
привести с собой кого-нибудь из друзей своих (в скобках стояло мое имя). С
своей стороны, обещалась позвать Шатова, как брата Дарьи Павловны. "Вы
можете получить от нее окончательный ответ, довольно ли с вас будет? Этой ли
формальности вы так добивались?" - Заметьте эту раздражительную фразу в
конце о формальности. Бедная, бедная, друг всей моей жизни! Признаюсь, это
внезапное решение судьбы меня точно придавило... Я, признаюсь, все еще
надеялся, а теперь tout est dit, я уж знаю, что кончено; c'est terrible. О,
кабы не было совсем этого воскресенья, а все по-старому: вы бы ходили, а я
бы тут...
- Вас сбили с толку все эти давешние Липутинские мерзости, сплетни.
- Друг мой, вы сейчас попали в другое больное место, вашим дружеским
пальцем. Эти дружеские пальцы вообще безжалостны, а иногда бестолковы,
pardon, но, вот верите ли, а я почти забыл обо всем этом, о мерзостях-то,
то-есть я вовсе не забыл, но я, по глупости моей, все время, пока был у
Lise, старался быть счастливым и уверял себя, что я счастлив. Но теперь...
о, теперь я про эту великодушную, гуманную, терпеливую к моим подлым
недостаткам женщину, - то-есть хоть и несовсем терпеливую, но ведь и сам-то
я каков, с моим пустым, скверным характером! Ведь я блажной ребенок, со всем
эгоизмом ребенка, но без его невинности. Она двадцать лет ходила за мной,
как нянька, cette pauvre тетя, как грациозно называет ее Lise... И вдруг,
после двадцати лет, ребенок захотел жениться, жени да жени, письмо за
письмом, а у ней голова в уксусе и... и, вот и достиг, в воскресенье женатый
человек, шутка сказать... И чего сам настаивал, ну зачем я письма писал? Да,
забыл: Lise боготворит Дарью Павловну, говорит по крайней мере; говорит про
нее: "c'est un ange, но только несколько скрытный". Обе советовали, даже
Прасковья... впрочем, Прасковья не советовала. О, сколько яду заперто в этой
Коробочке! Да и Lise собственно не советовала: "к чему вам жениться;
довольно с вас и ученых наслаждений". Хохочет. Я ей простил ее хохот, потому
что у ней у самой скребет на сердце. Вам, однако, говорят они, без женщины
невозможно. Приближаются ваши немощи, а она вас укроет, или как там... Ма
foi, я и сам, все это время с вами сидя, думал про себя, что провидение
посылает ее на склоне бурных дней моих, и что она меня укроет или как там...
enfin понадобится в хозяйстве. Вон у меня такой сор, вон смотрите, все это
валяется, давеча велел прибрать, и книга на полу. La pauvre amie все
сердилась, что у меня сор... О, теперь уж не будет раздаваться голос ее!
Vingt ans! И-и у них, кажется, анонимные письма, вообразите, Nicolas продал,
будто бы, Лебядкину имение. C'est un monstre; et enfin, кто такой Лебядкин?
Lise слушает, слушает, ух, как она слушает! Я простил ей ее хохот, я видел,
с каким лицом она слушала, и се Maurice... я бы не желал быть в его
теперешней роли, brave homme tout de mкme, но несколько застенчив; впрочем
бог с ним..." Он замолчал; он устал и сбился и сидел, понурив голову, смотря
неподвижно в пол усталыми глазами. Я воспользовался промежутком и рассказал
о моем посещении дома Филиппова, при чем
кажется, раскаялась в утрешнем своем: "сидите дома". Письмецо было вежливое,
но все-таки решительное и немногословное. Послезавтра, в воскресенье, она
просила к себе Степана Трофимовича ровно в двенадцать часов и советовала
привести с собой кого-нибудь из друзей своих (в скобках стояло мое имя). С
своей стороны, обещалась позвать Шатова, как брата Дарьи Павловны. "Вы
можете получить от нее окончательный ответ, довольно ли с вас будет? Этой ли
формальности вы так добивались?" - Заметьте эту раздражительную фразу в
конце о формальности. Бедная, бедная, друг всей моей жизни! Признаюсь, это
внезапное решение судьбы меня точно придавило... Я, признаюсь, все еще
надеялся, а теперь tout est dit, я уж знаю, что кончено; c'est terrible. О,
кабы не было совсем этого воскресенья, а все по-старому: вы бы ходили, а я
бы тут...
- Вас сбили с толку все эти давешние Липутинские мерзости, сплетни.
- Друг мой, вы сейчас попали в другое больное место, вашим дружеским
пальцем. Эти дружеские пальцы вообще безжалостны, а иногда бестолковы,
pardon, но, вот верите ли, а я почти забыл обо всем этом, о мерзостях-то,
то-есть я вовсе не забыл, но я, по глупости моей, все время, пока был у
Lise, старался быть счастливым и уверял себя, что я счастлив. Но теперь...
о, теперь я про эту великодушную, гуманную, терпеливую к моим подлым
недостаткам женщину, - то-есть хоть и несовсем терпеливую, но ведь и сам-то
я каков, с моим пустым, скверным характером! Ведь я блажной ребенок, со всем
эгоизмом ребенка, но без его невинности. Она двадцать лет ходила за мной,
как нянька, cette pauvre тетя, как грациозно называет ее Lise... И вдруг,
после двадцати лет, ребенок захотел жениться, жени да жени, письмо за
письмом, а у ней голова в уксусе и... и, вот и достиг, в воскресенье женатый
человек, шутка сказать... И чего сам настаивал, ну зачем я письма писал? Да,
забыл: Lise боготворит Дарью Павловну, говорит по крайней мере; говорит про
нее: "c'est un ange, но только несколько скрытный". Обе советовали, даже
Прасковья... впрочем, Прасковья не советовала. О, сколько яду заперто в этой
Коробочке! Да и Lise собственно не советовала: "к чему вам жениться;
довольно с вас и ученых наслаждений". Хохочет. Я ей простил ее хохот, потому
что у ней у самой скребет на сердце. Вам, однако, говорят они, без женщины
невозможно. Приближаются ваши немощи, а она вас укроет, или как там... Ма
foi, я и сам, все это время с вами сидя, думал про себя, что провидение
посылает ее на склоне бурных дней моих, и что она меня укроет или как там...
enfin понадобится в хозяйстве. Вон у меня такой сор, вон смотрите, все это
валяется, давеча велел прибрать, и книга на полу. La pauvre amie все
сердилась, что у меня сор... О, теперь уж не будет раздаваться голос ее!
Vingt ans! И-и у них, кажется, анонимные письма, вообразите, Nicolas продал,
будто бы, Лебядкину имение. C'est un monstre; et enfin, кто такой Лебядкин?
Lise слушает, слушает, ух, как она слушает! Я простил ей ее хохот, я видел,
с каким лицом она слушала, и се Maurice... я бы не желал быть в его
теперешней роли, brave homme tout de mкme, но несколько застенчив; впрочем
бог с ним..." Он замолчал; он устал и сбился и сидел, понурив голову, смотря
неподвижно в пол усталыми глазами. Я воспользовался промежутком и рассказал
о моем посещении дома Филиппова, при чем