лыбнулся он с некоторым удивлением, - почему же? Нет,
я... я не знаю, - смешался он вдруг, - не знаю, как у других, и я так
чувствую, что не могу как всякий. Всякий думает и потом сейчас о другом
думает. Я не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня бог всю жизнь мучил,
- заключил он вдруг с удивительною экспансивностью.
- А скажите, если позволите, почему вы не так правильно по-русски
говорите? Неужели за границей в пять лет разучились?
- Разве я неправильно? Не знаю. Нет не потому, что за границей. Я так
всю жизнь говорил... мне все равно.
- Еще вопрос более деликатный: я совершенно вам верю, что вы не склонны
встречаться с людьми и мало с людьми говорите. Почему вы со мной теперь
разговорились?
- С вами? Вы давеча хорошо сидели и вы... впрочем все равно... вы на
моего брата очень похожи, много, чрезвычайно, - проговорил он покраснев; -
он семь лет умер; старший, очень, очень много.
- Должно быть, имел большое влияние на ваш образ мыслей.
- Н-нет, он мало говорил; он ничего не говорил. Я вашу записку отдам.
Он проводил меня с фонарем до ворот, чтобы запереть за мной.
"Разумеется, помешанный", решил я про себя. В воротах произошла новая
встреча.
IX.
Только что я занес ногу за высокий порог калитки, вдруг чья-то сильная
рука схватила меня за грудь.
- Кто сей? - заревел чей-то голос, - друг или недруг? Кайся!
- Это наш, наш! - завизжал подле голосок Липутина - это господин Г-в,
классического воспитания и в связях с самым высшим обществом молодой
человек.
- Люблю коли с обществом, кла-сси-чес... значит, о-бра-зо-ованнейший...
отставной капитан Игнат Лебядкин, к услугам мира и друзей... если верны,
если верны, подлецы!
Капитан Лебядкин, вершков десяти росту, толстый, мясистый, курчавый,
красный и чрезвычайно пьяный, едва стоял предо мной и с трудом выговаривал
слова. Я впрочем его и прежде видал издали.
- А, и этот! - взревел он опять, заметив Кириллова, который все еще не
уходил с своим фонарем; он поднял было кулак, но тотчас опустил его.
- Прощаю за ученость! Игнат Лебядкин - обра-зо-о-ван-нейший...
Любви пылающей граната Лопнула в груди Игната.
И вновь заплакал горькой мукой По Севастополю безрукий.
- Хоть в Севастополе не был и даже не безрукий, но каковы же рифмы! -
лез он ко мне с своею пьяною рожей.
- Им некогда, некогда, они домой пойдут, - уговаривал Липутин, - они
завтра Лизавете Николаевне перескажут.
- Лизавете!.. - завопил он опять; - стой-нейди! Варьянт:
И порхает звезда на коне В хороводе других амазонок; Улыбается с лошади
мне Ари-сто-кратический ребенок.
"Звезде-амазонке".
- Да ведь это же гимн! Это гимн, если ты не осел! Бездельники не
понимают! Стой! - уцепился он за мое пальто, хотя я рвался изо всех сил в
калитку, - передай, что я рыцарь чести, а Дашка... Дашку я двумя пальцами...
крепостная раба и не смеет...
Тут он упал, потому что я с силой вырвался у него из рук и побежал по
улице. Липутин увязался за мной.
- Его Алексей Нилыч подымут. Знаете ли, что я сейчас от него узнал? -
болтал он впопыхах; - стишки-то слышали? Ну, вот он эти самые стихи к
"Звезде-амазонке" запечатал и завтра посылает к Лизавете Николаевне за своею
полною подписью. Каков!
- Бьюсь об заклад, что вы его сами подговорили.
- Проиграете! - захохотал Липутин, - вл
я... я не знаю, - смешался он вдруг, - не знаю, как у других, и я так
чувствую, что не могу как всякий. Всякий думает и потом сейчас о другом
думает. Я не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня бог всю жизнь мучил,
- заключил он вдруг с удивительною экспансивностью.
- А скажите, если позволите, почему вы не так правильно по-русски
говорите? Неужели за границей в пять лет разучились?
- Разве я неправильно? Не знаю. Нет не потому, что за границей. Я так
всю жизнь говорил... мне все равно.
- Еще вопрос более деликатный: я совершенно вам верю, что вы не склонны
встречаться с людьми и мало с людьми говорите. Почему вы со мной теперь
разговорились?
- С вами? Вы давеча хорошо сидели и вы... впрочем все равно... вы на
моего брата очень похожи, много, чрезвычайно, - проговорил он покраснев; -
он семь лет умер; старший, очень, очень много.
- Должно быть, имел большое влияние на ваш образ мыслей.
- Н-нет, он мало говорил; он ничего не говорил. Я вашу записку отдам.
Он проводил меня с фонарем до ворот, чтобы запереть за мной.
"Разумеется, помешанный", решил я про себя. В воротах произошла новая
встреча.
IX.
Только что я занес ногу за высокий порог калитки, вдруг чья-то сильная
рука схватила меня за грудь.
- Кто сей? - заревел чей-то голос, - друг или недруг? Кайся!
- Это наш, наш! - завизжал подле голосок Липутина - это господин Г-в,
классического воспитания и в связях с самым высшим обществом молодой
человек.
- Люблю коли с обществом, кла-сси-чес... значит, о-бра-зо-ованнейший...
отставной капитан Игнат Лебядкин, к услугам мира и друзей... если верны,
если верны, подлецы!
Капитан Лебядкин, вершков десяти росту, толстый, мясистый, курчавый,
красный и чрезвычайно пьяный, едва стоял предо мной и с трудом выговаривал
слова. Я впрочем его и прежде видал издали.
- А, и этот! - взревел он опять, заметив Кириллова, который все еще не
уходил с своим фонарем; он поднял было кулак, но тотчас опустил его.
- Прощаю за ученость! Игнат Лебядкин - обра-зо-о-ван-нейший...
Любви пылающей граната Лопнула в груди Игната.
И вновь заплакал горькой мукой По Севастополю безрукий.
- Хоть в Севастополе не был и даже не безрукий, но каковы же рифмы! -
лез он ко мне с своею пьяною рожей.
- Им некогда, некогда, они домой пойдут, - уговаривал Липутин, - они
завтра Лизавете Николаевне перескажут.
- Лизавете!.. - завопил он опять; - стой-нейди! Варьянт:
И порхает звезда на коне В хороводе других амазонок; Улыбается с лошади
мне Ари-сто-кратический ребенок.
"Звезде-амазонке".
- Да ведь это же гимн! Это гимн, если ты не осел! Бездельники не
понимают! Стой! - уцепился он за мое пальто, хотя я рвался изо всех сил в
калитку, - передай, что я рыцарь чести, а Дашка... Дашку я двумя пальцами...
крепостная раба и не смеет...
Тут он упал, потому что я с силой вырвался у него из рук и побежал по
улице. Липутин увязался за мной.
- Его Алексей Нилыч подымут. Знаете ли, что я сейчас от него узнал? -
болтал он впопыхах; - стишки-то слышали? Ну, вот он эти самые стихи к
"Звезде-амазонке" запечатал и завтра посылает к Лизавете Николаевне за своею
полною подписью. Каков!
- Бьюсь об заклад, что вы его сами подговорили.
- Проиграете! - захохотал Липутин, - вл