енского за волосы
левою рукой, он бросил его изо всей силы об-земь и вышел в ворота. Но он не
прошел еще тридцати шагов, как тот опять нагнал его.
- Помиримтесь, помиримтесь, - прошептал он ему судорожным шепотом.
Николай Всеволодович вскинул плечами, но не остановился и не
оборотился.
- Слушайте, я вам завтра же приведу Лизавету Николаевну, хотите? Нет?
Что же вы не отвечаете? Скажите, чего вы хотите, я сделаю. Слушайте: я вам
отдам Шатова, хотите?
- Стало быть, правда, что вы его убить положили? - вскричал Николай
Всеволодович.
- Ну зачем вам Шатов? Зачем? - задыхающейся скороговоркой продолжал
исступленный, поминутно забегая вперед и хватаясь за локоть Ставрогина,
вероятно и не замечая того. - Слушайте: я вам отдам его, помиримтесь. Ваш
счет велик, но... помиримтесь!
Ставрогин взглянул на него наконец и был поражен. Это был не тот
взгляд, не тот голос как всегда или как сейчас там в комнате; он видел почти
другое лицо. Интонация голоса была не та: Верховенский молил, упрашивал. Это
был еще неопомнившийся человек, у которого отнимают или уже отняли самую
драгоценную вещь.
- Да что с вами? - вскричал Ставрогин. Тот не ответил, но бежал за ним
и глядел на него прежним умоляющим, но в то же время и непреклонным
взглядом.
- Помиримтесь! - прошептал он еще раз. - Слушайте, у меня в сапоге, как
у Федьки, нож припасен, но я с вами помирюсь.
- Да на что я вам наконец, чорт! - вскричал в решительном гневе и
изумлении Ставрогин. - Тайна что ль тут какая? Что я вам за талисман
достался?
- Слушайте, мы сделаем смуту, - бормотал тот быстро и почти как в
бреду. - Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что все
поедет с основ. Кармазинов прав, что не за что ухватиться. Кармазинов очень
умен. Всего только десять таких же кучек по России, и я неуловим.
- Это таких же все дураков, - нехотя вырвалось у Ставрогина.
- О, будьте поглупее, Ставрогин, будьте поглупее сами! Знаете, вы вовсе
ведь не так и умны, чтобы вам этого желать: вы боитесь, вы не верите, вас
пугают размеры. И почему они дураки? Они не такие дураки; нынче у всякого ум
не свой. Нынче ужасно мало особливых умов. Виргинский это человек чистейший,
чище таких как мы в десять раз; ну и пусть его впрочем. Липутин мошенник, но
я у него одну точку знаю. Нет мошенника, у которого бы не было своей точки.
Один Лямшин безо всякой точки, зато у меня в руках. Еще несколько таких
кучек, и у меня повсеместно паспорты и деньги, хотя бы это? Хотя бы это
одно? И сохранные места, и пусть ищут. Одну кучку вырвут, а на другой сядут.
Мы пустим смуту... Неужто вы не верите, что нас двоих совершенно достаточно?
- Возьмите Шигалева, а меня бросьте в покое...
- Шигалев гениальный человек! Знаете ли, что это гений в роде Фурье; но
смелеет Фурье, но сильнее Фурье; я им займусь. Он выдумал "равенство"!
"С ним лихорадка, и он бредит; с ним что-то случилось очень особенное",
посмотрел на него еще раз Ставрогин. Оба шли не останавливаясь.
- У него хорошо в тетради, - продолжал Верховенский, - у него
шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан
доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны.
В крайних случаях клевета и убийство, а главное равенство. Первым делом
понижается уровень образования, наук и талантов.
левою рукой, он бросил его изо всей силы об-земь и вышел в ворота. Но он не
прошел еще тридцати шагов, как тот опять нагнал его.
- Помиримтесь, помиримтесь, - прошептал он ему судорожным шепотом.
Николай Всеволодович вскинул плечами, но не остановился и не
оборотился.
- Слушайте, я вам завтра же приведу Лизавету Николаевну, хотите? Нет?
Что же вы не отвечаете? Скажите, чего вы хотите, я сделаю. Слушайте: я вам
отдам Шатова, хотите?
- Стало быть, правда, что вы его убить положили? - вскричал Николай
Всеволодович.
- Ну зачем вам Шатов? Зачем? - задыхающейся скороговоркой продолжал
исступленный, поминутно забегая вперед и хватаясь за локоть Ставрогина,
вероятно и не замечая того. - Слушайте: я вам отдам его, помиримтесь. Ваш
счет велик, но... помиримтесь!
Ставрогин взглянул на него наконец и был поражен. Это был не тот
взгляд, не тот голос как всегда или как сейчас там в комнате; он видел почти
другое лицо. Интонация голоса была не та: Верховенский молил, упрашивал. Это
был еще неопомнившийся человек, у которого отнимают или уже отняли самую
драгоценную вещь.
- Да что с вами? - вскричал Ставрогин. Тот не ответил, но бежал за ним
и глядел на него прежним умоляющим, но в то же время и непреклонным
взглядом.
- Помиримтесь! - прошептал он еще раз. - Слушайте, у меня в сапоге, как
у Федьки, нож припасен, но я с вами помирюсь.
- Да на что я вам наконец, чорт! - вскричал в решительном гневе и
изумлении Ставрогин. - Тайна что ль тут какая? Что я вам за талисман
достался?
- Слушайте, мы сделаем смуту, - бормотал тот быстро и почти как в
бреду. - Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что все
поедет с основ. Кармазинов прав, что не за что ухватиться. Кармазинов очень
умен. Всего только десять таких же кучек по России, и я неуловим.
- Это таких же все дураков, - нехотя вырвалось у Ставрогина.
- О, будьте поглупее, Ставрогин, будьте поглупее сами! Знаете, вы вовсе
ведь не так и умны, чтобы вам этого желать: вы боитесь, вы не верите, вас
пугают размеры. И почему они дураки? Они не такие дураки; нынче у всякого ум
не свой. Нынче ужасно мало особливых умов. Виргинский это человек чистейший,
чище таких как мы в десять раз; ну и пусть его впрочем. Липутин мошенник, но
я у него одну точку знаю. Нет мошенника, у которого бы не было своей точки.
Один Лямшин безо всякой точки, зато у меня в руках. Еще несколько таких
кучек, и у меня повсеместно паспорты и деньги, хотя бы это? Хотя бы это
одно? И сохранные места, и пусть ищут. Одну кучку вырвут, а на другой сядут.
Мы пустим смуту... Неужто вы не верите, что нас двоих совершенно достаточно?
- Возьмите Шигалева, а меня бросьте в покое...
- Шигалев гениальный человек! Знаете ли, что это гений в роде Фурье; но
смелеет Фурье, но сильнее Фурье; я им займусь. Он выдумал "равенство"!
"С ним лихорадка, и он бредит; с ним что-то случилось очень особенное",
посмотрел на него еще раз Ставрогин. Оба шли не останавливаясь.
- У него хорошо в тетради, - продолжал Верховенский, - у него
шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан
доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны.
В крайних случаях клевета и убийство, а главное равенство. Первым делом
понижается уровень образования, наук и талантов.