го присутствии, но ни разу его самого не попотчевал. После котлетки,
подавалась еще маленькая чашечка кофе. Лакей, внесший кушанье, был во фраке,
в мягких неслышных сапогах и в перчатках.
- А-а! - приподнялся Кармазинов с дивана, утираясь салфеткой, и с видом
чистейшей радости полез лобызаться - характерная привычка русских людей,
если они слишком уж знамениты. Но Петр Степанович помнил по бывшему уже
опыту, что он лобызаться-то лезет, а сам подставляет щеку, и потому сделал
на сей раз то же самое; обе щеки встретились. Кармазинов, не показывая виду,
что заметил это, уселся на диван и с приятностию указал Петру Степановичу на
кресло против себя, в котором тот и развалился.
- Вы ведь не... Не желаете ли завтракать? - спросил хозяин, на этот раз
изменяя привычке, но с таким, разумеется, видом, которым ясно подсказывался
вежливый отрицательный ответ. Петр Степанович тотчас же пожелал завтракать.
Тень обидчивого изумления омрачила лицо хозяина, но на один только миг; он
нервно позвонил слугу, и, несмотря на все свое воспитание, брезгливо
возвысил голос, приказывая подать другой завтрак.
- Вам чего, котлетку или кофею? - осведомился он еще раз.
- И котлетку и кофею, и вина прикажите еще прибавить, я проголодался, -
отвечал Петр Степанович, с спокойным вниманием рассматривая костюм хозяина.
Господин Кармазинов был в какой-то домашней куцавеечке на вате, в роде как
бы жакеточки, с перламутровыми пуговками, но слишком уж коротенькой, что
вовсе и не шло к его довольно сытенькому брюшку и к плотно округленным
частям начала его ног; но вкусы бывают различны. На коленях его был
развернут до полу шерстяной клетчатый плэд, хотя в комнате было тепло.
- Больны что ли? - заметил Петр Степанович.
- Нет, не болен, но боюсь стать больным в этом климате, - ответил
писатель своим крикливым голосом, впрочем нежно скандируя каждое слово и
приятно, по-барски, шепелявя; - я вас ждал еще вчера.
- Почему же? я ведь не обещал.
- Да, но у вас моя рукопись. Вы... прочли?
- Рукопись? какая?
Кармазинов удивился ужасно.
- Но вы однако принесли ее с собою? - встревожился он вдруг до того,
что оставил даже кушать и смотрел на Петра Степановича с испуганным видом.
- Ах, это про эту "Bonjour", что ли...
- "Merci".
- Ну пусть. Совсем забыл и не читал, некогда. Право не знаю, в карманах
нет... должно быть, у меня на столе. Не беспокойтесь, отыщется.
- Нет, уж я лучше сейчас к вам пошлю. Она может пропасть и, наконец,
украсть могут.
- Ну, кому надо! Да чего вы так испугались, ведь у вас, Юлия Михайловна
говорила, заготовляется всегда по нескольку списков, один за границей у
нотариуса, другой в Петербурге, третий в Москве, потом в банк что ли
отсылаете.
- Но ведь и Москва сгореть может, а с ней моя рукопись. Нет, я лучше
сейчас пошлю.
- Стойте, вот она! - вынул Петр Степанович из заднего кармана пачку
почтовых листиков, - измялась немножко. Вообразите, как взял тогда у вас,
так и пролежала все время в заднем кармане с носовым платком; забыл.
Кармазинов с жадностию схватил рукопись, бережно осмотрел ее, сосчитал
листки и с уважением положил покамест подле себя, на особый столик, но так,
чтоб иметь ее каждый миг на виду.
- Вы, кажется, не так много читаете? - прошипел он, не вытерпев.
- Нет, не так много.
- А уж по части русской
подавалась еще маленькая чашечка кофе. Лакей, внесший кушанье, был во фраке,
в мягких неслышных сапогах и в перчатках.
- А-а! - приподнялся Кармазинов с дивана, утираясь салфеткой, и с видом
чистейшей радости полез лобызаться - характерная привычка русских людей,
если они слишком уж знамениты. Но Петр Степанович помнил по бывшему уже
опыту, что он лобызаться-то лезет, а сам подставляет щеку, и потому сделал
на сей раз то же самое; обе щеки встретились. Кармазинов, не показывая виду,
что заметил это, уселся на диван и с приятностию указал Петру Степановичу на
кресло против себя, в котором тот и развалился.
- Вы ведь не... Не желаете ли завтракать? - спросил хозяин, на этот раз
изменяя привычке, но с таким, разумеется, видом, которым ясно подсказывался
вежливый отрицательный ответ. Петр Степанович тотчас же пожелал завтракать.
Тень обидчивого изумления омрачила лицо хозяина, но на один только миг; он
нервно позвонил слугу, и, несмотря на все свое воспитание, брезгливо
возвысил голос, приказывая подать другой завтрак.
- Вам чего, котлетку или кофею? - осведомился он еще раз.
- И котлетку и кофею, и вина прикажите еще прибавить, я проголодался, -
отвечал Петр Степанович, с спокойным вниманием рассматривая костюм хозяина.
Господин Кармазинов был в какой-то домашней куцавеечке на вате, в роде как
бы жакеточки, с перламутровыми пуговками, но слишком уж коротенькой, что
вовсе и не шло к его довольно сытенькому брюшку и к плотно округленным
частям начала его ног; но вкусы бывают различны. На коленях его был
развернут до полу шерстяной клетчатый плэд, хотя в комнате было тепло.
- Больны что ли? - заметил Петр Степанович.
- Нет, не болен, но боюсь стать больным в этом климате, - ответил
писатель своим крикливым голосом, впрочем нежно скандируя каждое слово и
приятно, по-барски, шепелявя; - я вас ждал еще вчера.
- Почему же? я ведь не обещал.
- Да, но у вас моя рукопись. Вы... прочли?
- Рукопись? какая?
Кармазинов удивился ужасно.
- Но вы однако принесли ее с собою? - встревожился он вдруг до того,
что оставил даже кушать и смотрел на Петра Степановича с испуганным видом.
- Ах, это про эту "Bonjour", что ли...
- "Merci".
- Ну пусть. Совсем забыл и не читал, некогда. Право не знаю, в карманах
нет... должно быть, у меня на столе. Не беспокойтесь, отыщется.
- Нет, уж я лучше сейчас к вам пошлю. Она может пропасть и, наконец,
украсть могут.
- Ну, кому надо! Да чего вы так испугались, ведь у вас, Юлия Михайловна
говорила, заготовляется всегда по нескольку списков, один за границей у
нотариуса, другой в Петербурге, третий в Москве, потом в банк что ли
отсылаете.
- Но ведь и Москва сгореть может, а с ней моя рукопись. Нет, я лучше
сейчас пошлю.
- Стойте, вот она! - вынул Петр Степанович из заднего кармана пачку
почтовых листиков, - измялась немножко. Вообразите, как взял тогда у вас,
так и пролежала все время в заднем кармане с носовым платком; забыл.
Кармазинов с жадностию схватил рукопись, бережно осмотрел ее, сосчитал
листки и с уважением положил покамест подле себя, на особый столик, но так,
чтоб иметь ее каждый миг на виду.
- Вы, кажется, не так много читаете? - прошипел он, не вытерпев.
- Нет, не так много.
- А уж по части русской