е (славы и прочего) вовсе
без таких сильных и эксцентрических движений, какими она задалась у нас с
самого первого шага. Но от избытка ли поэзии, от долгих ли грустных неудач
первой молодости, она вдруг, с переменой судьбы, почувствовала себя как-то
слишком уж особенно призванною, чуть ли не помазанною, "над коей вспыхнул
сей язык", а в языке-то этом и заключалась беда: все-таки ведь он не
шиньйон, который может накрыть каждую женскую голову. Но в этой истине всего
труднее уверить женщину; напротив, кто захочет поддакивать, тот и успеет, а
поддакивали ей взапуски. Бедняжка разом очутилась игралищем самых различных
влияний, в то же время вполне воображая себя оригинальною. Многие мастера
погрели около нее руки и воспользовались ее простодушием в краткий срок ее
губернаторства. И что за каша выходила тут под видом самостоятельности! Ей
нравились и крупное землевладение, и аристократический элемент, и усиление
губернаторской власти, и демократический элемент, и новые учреждения, и
порядок, и вольнодумство, и социальные идейки, и строгий тон
аристократического салона, и развязность чуть не трактирная окружавшей ее
молодежи. Она мечтала дать счастье и примирить непримиримое, вернее же,
соединить всех и все в обожании собственной ее особы. Были у ней и любимцы;
Петр Степанович, действуя между прочим (грубейшею лестью, ей очень нравился.
Но он нравился ей и по другой причине, самой диковинной и самой характерно
рисующей бедную даму: она все надеялась, что он укажет ей целый
государственный заговор! Как ни трудно это представить, а это было так. Ей
почему-то казалось, что в губернии непременно укрывается государственный
заговор. Петр Степанович своим молчанием в одних случаях и намеками в других
способствовал укоренению ее странной идеи. Она же воображала его в связях со
всем, что есть в России революционного, но в то же время ей преданным до
обожания. Открытие заговора, благодарность из Петербурга, карьера впереди,
воздействие "лаской" на молодежь для удержания ее на краю, - все это вполне
уживалось в фантастической ее голове. Ведь спасла же она, покорила же она
Петра Степановича (в этом она была почему-то неотразимо уверена), спасет и
других. Никто, никто из них не погибнет, она спасет их всех; она их
рассортирует; она так о них доложит; она поступит в видах высшей
справедливости, и даже может быть история и весь русский либерализм
благословят ее имя; а заговор все-таки будет открыт. Все выгоды разом.
Но все-таки требовалось, чтобы хоть к празднику Андрей Антонович стал
посветлее. Надо было непременно его развеселить и успокоить. С этою целию
она командировала к нему Петра Степановича, в надежде повлиять на его уныние
каким-нибудь ему известным, успокоительным способом. Может быть даже
какими-нибудь сообщениями так сказать пряма из первых уст. На его ловкость
она вполне надеялась. Петр Степанович уже давно не был в кабинете господина
фон-Лембке. Он разлетелся к нему именно в ту самую минуту, когда пациент
находился в особенно тугом настроении.
II.
Произошла одна комбинация, которую господин фон-Лембке никак не мог
разрешить. В уезде (в том самом, в котором пировал недавно Петр Степанович)
один подпоручик подвергся словесному выговору своего ближайшего командира.
Случилось это пред всею ротой. Подпоручик был еще молодой человек, недав
без таких сильных и эксцентрических движений, какими она задалась у нас с
самого первого шага. Но от избытка ли поэзии, от долгих ли грустных неудач
первой молодости, она вдруг, с переменой судьбы, почувствовала себя как-то
слишком уж особенно призванною, чуть ли не помазанною, "над коей вспыхнул
сей язык", а в языке-то этом и заключалась беда: все-таки ведь он не
шиньйон, который может накрыть каждую женскую голову. Но в этой истине всего
труднее уверить женщину; напротив, кто захочет поддакивать, тот и успеет, а
поддакивали ей взапуски. Бедняжка разом очутилась игралищем самых различных
влияний, в то же время вполне воображая себя оригинальною. Многие мастера
погрели около нее руки и воспользовались ее простодушием в краткий срок ее
губернаторства. И что за каша выходила тут под видом самостоятельности! Ей
нравились и крупное землевладение, и аристократический элемент, и усиление
губернаторской власти, и демократический элемент, и новые учреждения, и
порядок, и вольнодумство, и социальные идейки, и строгий тон
аристократического салона, и развязность чуть не трактирная окружавшей ее
молодежи. Она мечтала дать счастье и примирить непримиримое, вернее же,
соединить всех и все в обожании собственной ее особы. Были у ней и любимцы;
Петр Степанович, действуя между прочим (грубейшею лестью, ей очень нравился.
Но он нравился ей и по другой причине, самой диковинной и самой характерно
рисующей бедную даму: она все надеялась, что он укажет ей целый
государственный заговор! Как ни трудно это представить, а это было так. Ей
почему-то казалось, что в губернии непременно укрывается государственный
заговор. Петр Степанович своим молчанием в одних случаях и намеками в других
способствовал укоренению ее странной идеи. Она же воображала его в связях со
всем, что есть в России революционного, но в то же время ей преданным до
обожания. Открытие заговора, благодарность из Петербурга, карьера впереди,
воздействие "лаской" на молодежь для удержания ее на краю, - все это вполне
уживалось в фантастической ее голове. Ведь спасла же она, покорила же она
Петра Степановича (в этом она была почему-то неотразимо уверена), спасет и
других. Никто, никто из них не погибнет, она спасет их всех; она их
рассортирует; она так о них доложит; она поступит в видах высшей
справедливости, и даже может быть история и весь русский либерализм
благословят ее имя; а заговор все-таки будет открыт. Все выгоды разом.
Но все-таки требовалось, чтобы хоть к празднику Андрей Антонович стал
посветлее. Надо было непременно его развеселить и успокоить. С этою целию
она командировала к нему Петра Степановича, в надежде повлиять на его уныние
каким-нибудь ему известным, успокоительным способом. Может быть даже
какими-нибудь сообщениями так сказать пряма из первых уст. На его ловкость
она вполне надеялась. Петр Степанович уже давно не был в кабинете господина
фон-Лембке. Он разлетелся к нему именно в ту самую минуту, когда пациент
находился в особенно тугом настроении.
II.
Произошла одна комбинация, которую господин фон-Лембке никак не мог
разрешить. В уезде (в том самом, в котором пировал недавно Петр Степанович)
один подпоручик подвергся словесному выговору своего ближайшего командира.
Случилось это пред всею ротой. Подпоручик был еще молодой человек, недав