даю тебе пощечин.
- Вот люди! - обратился вдруг ко мне Петр Степанович. - Видите, это
здесь у нас уже с прошлого четверга. Я рад, что нынче по крайней мере вы
здесь и рассудите. Сначала факт: он упрекает, что я говорю так о матери, но
не он ли меня натолкнул на то же самое? В Петербурге, когда я был еще
гимназистом, не он ли будил меня по два раза в ночь, обнимал меня и плакал
как баба, и как вы думаете, что рассказывал мне по ночам-то? Вот те же
скоромные анекдоты про мою мать! От него я от первого и услыхал.
- О, я тогда это в высшем смысле! О, ты не понял меня. Ничего, ничего
ты не понял.
- Но все-таки у тебя подлее, чем у меня, ведь подлее, признайся. Ведь
видишь ли, если хочешь, мне все равно. Я с твоей точки. С моей точки зрения,
не беспокойся: я мать не виню; ты так ты, поляк так поляк, мне все равно. Я
не виноват, что у вас в Берлине вышло так глупо. Да и могло ли у вас выйти
что-нибудь умней. Ну не смешные ли вы люди после всего! И не все ли тебе
равно, твой ли я сын или нет? Послушайте, - обратился он ко мне опять, - он
рубля на меня не истратил всю жизнь, до шестнадцати лет меня не знал совсем,
потом здесь ограбил, а теперь кричит, что болел обо мне сердцем всю жизнь, и
ломается предо мной как актер. Да ведь я же не Варвара Петровна, помилуй!
Он встал и взял шляпу.
- Проклинаю тебя отсель моим именем! - протянул над ним руку Степан
Трофимович весь бледный как смерть.
- Эк ведь в какую глупость человек въедет! - даже удивился Петр
Степанович; - ну прощай, старина, никогда не приду к тебе больше. Статью
доставь раньше, не забудь, и постарайся, если можешь, без вздоров: факты,
факты и факты, а главное короче. Прощай.
III.
Впрочем тут влияли и посторонние поводы. У Петра Степановича
действительно были некоторые замыслы на родителя. По-моему, он рассчитывал
довести старика до отчаяния и тем натолкнуть его на какой-нибудь явный
скандал, в известном роде. Это нужно было ему для целей дальнейших,
посторонних, о которых еще речь впереди. Подобных разных расчетов и
предначертаний в ту пору накопилось у него чрезвычайное множество, - конечно
почти все фантастических. Был у него в виду и другой мученик, кроме Степана
Трофимовича. Вообще мучеников было у него не мало, как оказалось
впоследствии, но на этого он особенно рассчитывал, и это был сам господин
фон-Лембке.
Андрей Антонович фон-Лембке принадлежал к тому фаворизованному
(природой) племени, которого в России числится по календарю несколько сот
тысяч и которое, может, и само не знает, что составляет в ней всею своею
массой один строго организованный союз. И уж, разумеется, союз не
предумышленный и не выдуманный, а существующий в целом племени сам по себе,
без слов и без договору, как нечто нравственно-обязательное, и состоящий во
взаимной поддержке всех членов этого племени одного другим всегда, везде и
при каких бы то ни было обстоятельствах. Андрей Антонович имел честь
воспитываться в одном из тех высших русских учебных заведений, которые
наполняются юношеством из более одаренных связями или богатством семейств.
Воспитанники этого заведения, почти тотчас же по окончании курса,
назначались к занятию довольно значительных должностей по одному отделу
государственной службы. Андрей Антонович имел одного дяд
- Вот люди! - обратился вдруг ко мне Петр Степанович. - Видите, это
здесь у нас уже с прошлого четверга. Я рад, что нынче по крайней мере вы
здесь и рассудите. Сначала факт: он упрекает, что я говорю так о матери, но
не он ли меня натолкнул на то же самое? В Петербурге, когда я был еще
гимназистом, не он ли будил меня по два раза в ночь, обнимал меня и плакал
как баба, и как вы думаете, что рассказывал мне по ночам-то? Вот те же
скоромные анекдоты про мою мать! От него я от первого и услыхал.
- О, я тогда это в высшем смысле! О, ты не понял меня. Ничего, ничего
ты не понял.
- Но все-таки у тебя подлее, чем у меня, ведь подлее, признайся. Ведь
видишь ли, если хочешь, мне все равно. Я с твоей точки. С моей точки зрения,
не беспокойся: я мать не виню; ты так ты, поляк так поляк, мне все равно. Я
не виноват, что у вас в Берлине вышло так глупо. Да и могло ли у вас выйти
что-нибудь умней. Ну не смешные ли вы люди после всего! И не все ли тебе
равно, твой ли я сын или нет? Послушайте, - обратился он ко мне опять, - он
рубля на меня не истратил всю жизнь, до шестнадцати лет меня не знал совсем,
потом здесь ограбил, а теперь кричит, что болел обо мне сердцем всю жизнь, и
ломается предо мной как актер. Да ведь я же не Варвара Петровна, помилуй!
Он встал и взял шляпу.
- Проклинаю тебя отсель моим именем! - протянул над ним руку Степан
Трофимович весь бледный как смерть.
- Эк ведь в какую глупость человек въедет! - даже удивился Петр
Степанович; - ну прощай, старина, никогда не приду к тебе больше. Статью
доставь раньше, не забудь, и постарайся, если можешь, без вздоров: факты,
факты и факты, а главное короче. Прощай.
III.
Впрочем тут влияли и посторонние поводы. У Петра Степановича
действительно были некоторые замыслы на родителя. По-моему, он рассчитывал
довести старика до отчаяния и тем натолкнуть его на какой-нибудь явный
скандал, в известном роде. Это нужно было ему для целей дальнейших,
посторонних, о которых еще речь впереди. Подобных разных расчетов и
предначертаний в ту пору накопилось у него чрезвычайное множество, - конечно
почти все фантастических. Был у него в виду и другой мученик, кроме Степана
Трофимовича. Вообще мучеников было у него не мало, как оказалось
впоследствии, но на этого он особенно рассчитывал, и это был сам господин
фон-Лембке.
Андрей Антонович фон-Лембке принадлежал к тому фаворизованному
(природой) племени, которого в России числится по календарю несколько сот
тысяч и которое, может, и само не знает, что составляет в ней всею своею
массой один строго организованный союз. И уж, разумеется, союз не
предумышленный и не выдуманный, а существующий в целом племени сам по себе,
без слов и без договору, как нечто нравственно-обязательное, и состоящий во
взаимной поддержке всех членов этого племени одного другим всегда, везде и
при каких бы то ни было обстоятельствах. Андрей Антонович имел честь
воспитываться в одном из тех высших русских учебных заведений, которые
наполняются юношеством из более одаренных связями или богатством семейств.
Воспитанники этого заведения, почти тотчас же по окончании курса,
назначались к занятию довольно значительных должностей по одному отделу
государственной службы. Андрей Антонович имел одного дяд