заимное излияние помой. Она мне много, брат, рассказала; фу, какую
лакейскую должность исполнял ты все время. Даже я краснел за тебя.
- Я исполнял лакейскую должность? - не выдержал Степан Трофимович.
- Хуже, ты был приживальщиком, то-есть лакеем добровольным. Лень
трудиться, а на денежки-то у нас аппетит. Все это и она теперь понимает; по
крайней мере ужас что про тебя рассказала. Ну, брат, как я хохотал над
твоими письмами к ней; совестно и гадко. Но ведь вы так развращены, так
развращены! В милостыне есть нечто навсегда развращающее - ты явный пример!
- Она тебе показывала мои письма!
- Все. То-есть конечно где же их прочитать? Фу, сколько ты исписал
бумаги, я думаю, там более двух тысяч писем... А знаешь, старик, я думаю, у
вас было одно мгновение, когда она готова была бы за тебя выйти? Глупейшим
ты образом упустил! Я конечно говорю с твоей точки зрения, но все-таки ж
лучше, чем теперь, когда чуть не сосватали на "чужих грехах", как шута для
потехи, за деньги.
- За деньги! Она, она говорит, что за деньги! - болезненно возопил
Степан Трофимович.
- А то как же? Да что ты, я же тебя и защищал. Ведь это единственный
твой путь оправдания. Она сама поняла, что тебе денег надо было, как и
всякому, и что ты с этой точки пожалуй и прав. Я ей доказал как дважды два,
что вы жили на взаимных выгодах: она капиталисткой, а ты при ней
сентиментальным шутом. Впрочем за деньги она не сердится, хоть ты ее и доил
как козу. Ее только злоба берет, что она тебе двадцать лет верила, что ты ее
так облапошил на благородстве и заставил так долго лгать. В том, что сама
лгала, она никогда не сознается, но за это-то тебе и достанется вдвое. Не
понимаю, как ты не догадался, что тебе придется когда-нибудь рассчитаться.
Ведь был же у тебя хоть какой-нибудь ум. Я вчера посоветовал ей отдать тебя
в богадельню, успокойся, в приличную, обидно не будет; она, кажется, так и
сделает. Помнишь последнее письмо твое ко мне в Х-скую губернию, три недели
назад?
- Неужели ты ей показал? - в ужасе вскочил Степан Трофимович.
- Ну еще же бы нет! Первым делом. То самое, в котором ты уведомлял, что
она тебя эксплуатирует, - завидуя твоему таланту, ну и там об "чужих
грехах". Ну, брат, кстати, какое однако у тебя самолюбие! Я так хохотал.
Вообще твои письма прескучные; у тебя ужасный слог. Я их часто совсем не
читал, а одно так и теперь валяется у меня не распечатанным; я тебе завтра
пришлю. Но это, это последнее твое письмо - это верх совершенства! Как я
хохотал, как хохотал!
- Изверг, изверг! - возопил Степан Трофимович.
- Фу, чорт, да с тобой нельзя разговаривать. Послушай, ты опять
обижаешься, как в прошлый четверг?
Степан Трофимович грозно выпрямился:
- Как ты смеешь говорить со мной таким языком?
- Каким это языком? Простым и ясным?
- Но скажи же мне наконец, изверг, сын ли ты мой или нет?
- Об этом тебе лучше знать. Конечно всякий отец склонен в этом случае к
ослеплению...
- Молчи, молчи! - весь затрясся Степан Трофимович.
- Видишь ли, ты кричишь и бранишься, как и в прошлый четверг, ты свою
палку хотел поднять, а ведь я документ-то тогда отыскал. Из любопытства весь
вечер в чемодане прошарил. Правда, ничего нет точного, можешь утешиться. Это
только записка моей матери к тому полячку. Но судя по ее характеру...
- Еще слово, и я на
лакейскую должность исполнял ты все время. Даже я краснел за тебя.
- Я исполнял лакейскую должность? - не выдержал Степан Трофимович.
- Хуже, ты был приживальщиком, то-есть лакеем добровольным. Лень
трудиться, а на денежки-то у нас аппетит. Все это и она теперь понимает; по
крайней мере ужас что про тебя рассказала. Ну, брат, как я хохотал над
твоими письмами к ней; совестно и гадко. Но ведь вы так развращены, так
развращены! В милостыне есть нечто навсегда развращающее - ты явный пример!
- Она тебе показывала мои письма!
- Все. То-есть конечно где же их прочитать? Фу, сколько ты исписал
бумаги, я думаю, там более двух тысяч писем... А знаешь, старик, я думаю, у
вас было одно мгновение, когда она готова была бы за тебя выйти? Глупейшим
ты образом упустил! Я конечно говорю с твоей точки зрения, но все-таки ж
лучше, чем теперь, когда чуть не сосватали на "чужих грехах", как шута для
потехи, за деньги.
- За деньги! Она, она говорит, что за деньги! - болезненно возопил
Степан Трофимович.
- А то как же? Да что ты, я же тебя и защищал. Ведь это единственный
твой путь оправдания. Она сама поняла, что тебе денег надо было, как и
всякому, и что ты с этой точки пожалуй и прав. Я ей доказал как дважды два,
что вы жили на взаимных выгодах: она капиталисткой, а ты при ней
сентиментальным шутом. Впрочем за деньги она не сердится, хоть ты ее и доил
как козу. Ее только злоба берет, что она тебе двадцать лет верила, что ты ее
так облапошил на благородстве и заставил так долго лгать. В том, что сама
лгала, она никогда не сознается, но за это-то тебе и достанется вдвое. Не
понимаю, как ты не догадался, что тебе придется когда-нибудь рассчитаться.
Ведь был же у тебя хоть какой-нибудь ум. Я вчера посоветовал ей отдать тебя
в богадельню, успокойся, в приличную, обидно не будет; она, кажется, так и
сделает. Помнишь последнее письмо твое ко мне в Х-скую губернию, три недели
назад?
- Неужели ты ей показал? - в ужасе вскочил Степан Трофимович.
- Ну еще же бы нет! Первым делом. То самое, в котором ты уведомлял, что
она тебя эксплуатирует, - завидуя твоему таланту, ну и там об "чужих
грехах". Ну, брат, кстати, какое однако у тебя самолюбие! Я так хохотал.
Вообще твои письма прескучные; у тебя ужасный слог. Я их часто совсем не
читал, а одно так и теперь валяется у меня не распечатанным; я тебе завтра
пришлю. Но это, это последнее твое письмо - это верх совершенства! Как я
хохотал, как хохотал!
- Изверг, изверг! - возопил Степан Трофимович.
- Фу, чорт, да с тобой нельзя разговаривать. Послушай, ты опять
обижаешься, как в прошлый четверг?
Степан Трофимович грозно выпрямился:
- Как ты смеешь говорить со мной таким языком?
- Каким это языком? Простым и ясным?
- Но скажи же мне наконец, изверг, сын ли ты мой или нет?
- Об этом тебе лучше знать. Конечно всякий отец склонен в этом случае к
ослеплению...
- Молчи, молчи! - весь затрясся Степан Трофимович.
- Видишь ли, ты кричишь и бранишься, как и в прошлый четверг, ты свою
палку хотел поднять, а ведь я документ-то тогда отыскал. Из любопытства весь
вечер в чемодане прошарил. Правда, ничего нет точного, можешь утешиться. Это
только записка моей матери к тому полячку. Но судя по ее характеру...
- Еще слово, и я на