замечательно
хорошо знавший свою службу и исполнявший свои обязанности, в душе своей был
мечтателем. Утверждали, что он мог бы говорить в собраниях и что имеет дар
слова; но однако он все свои тридцать три года промолчал про себя. Даже в
той важной петербургской среде, в которой он вращался в последнее время,
держал себя необыкновенно надменно. Встреча в Петербурге с воротившимся
из-за границы Николаем Всеволодовичем чуть не свела его с ума. В настоящий
момент, стоя на барьере, он находился в страшном беспокойстве. Ему все
казалось, что еще как-нибудь не состоится дело, малейшее промедление бросало
его в трепет. Болезненное впечатление выразилось в его лице, когда Кириллов,
вместо того, чтобы подать знак для битвы, начал вдруг говорить, правда, для
проформы, о чем сам заявил во всеуслышание:
- Я только для проформы; теперь, когда уже пистолеты в руках и надо
командовать, не угодно ли в последний раз помириться? Обязанность
секунданта.
Как нарочно Маврикий Николаевич, до сих пор молчавший, но с самого
вчерашнего дня страдавший про себя за свою уступчивость и потворство, вдруг
подхватил мысль Кириллова и тоже заговорил:
- Я совершенно присоединяюсь к словам господина Кириллова... эта мысль,
что нельзя мириться на барьере - есть предрассудок, годный для французов...
Да я и не понимаю обиды, воля ваша, я давно хотел сказать... потому что ведь
предлагаются всякие извинения, не так ли?
Он весь покраснел. Редко случалось ему говорить так много и с таким
волнением.
- Я опять подтверждаю мое предложение представить всевозможные
извинения, - с чрезвычайною поспешностию подхватил Николай Всеволодович.
- Разве это возможно? - неистово вскричал Гаганов, обращаясь к Маврикию
Николаевичу и в исступлении топнув ногой; - объясните вы этому человеку,
если вы секундант, а не враг мой, Маврикий Николаевич (он ткнул пистолетом в
сторону Николая Всеволодовича), - что такие уступки только усиление обиды!
Он не находит возможным от меня обидеться!.. Он позора не находит уйти от
меня с барьера! За кого же он принимает меня после этого, в ваших глазах...
а вы еще мой секундант! Вы только меня раздражаете, чтоб я не попал. - Он
топнул опять ногой, слюня брызгала с его губ.
- Переговоры кончены. Прошу слушать команду! всей силы вскричал
Кириллов.
- Раз! Два! Три!
Со словом три противники направились друг на друга, Гаганов тотчас же
поднял пистолет и на пятом или шестом шаге выстрелил. На секунду
приостановился и, уверившись, что дал промах, быстро подошел к барьеру.
Подошел и Николай Всеволодович, поднял пистолет, но как-то очень высоко и
выстрелил совсем почти не целясь. Затем вынул платок и замотал в него
мизинец правой руки. Тут только увидели, что Артемий Павлович не совсем
промахнулся, но пуля его только скользнула по пальцу, по суставной мякоти,
не тронув кости; вышла ничтожная царапина. Кириллов тотчас же заявил, что
дуэль, если противники не удовлетворены, продолжается.
- Я заявляю, - прохрипел Гаганов (у него пересохло горло), опять
обращаясь к Маврикию Николаевичу, - что этот человек (он ткнул опять в
сторону Ставрогина) выстрелил нарочно на воздух... умышленно... Это опять
обида! Он хочет сделать дуэль невозможною!
- Я имею право стрелять как хочу, лишь бы происходило по правилам, -
твердо заявил Николай Всеволод
хорошо знавший свою службу и исполнявший свои обязанности, в душе своей был
мечтателем. Утверждали, что он мог бы говорить в собраниях и что имеет дар
слова; но однако он все свои тридцать три года промолчал про себя. Даже в
той важной петербургской среде, в которой он вращался в последнее время,
держал себя необыкновенно надменно. Встреча в Петербурге с воротившимся
из-за границы Николаем Всеволодовичем чуть не свела его с ума. В настоящий
момент, стоя на барьере, он находился в страшном беспокойстве. Ему все
казалось, что еще как-нибудь не состоится дело, малейшее промедление бросало
его в трепет. Болезненное впечатление выразилось в его лице, когда Кириллов,
вместо того, чтобы подать знак для битвы, начал вдруг говорить, правда, для
проформы, о чем сам заявил во всеуслышание:
- Я только для проформы; теперь, когда уже пистолеты в руках и надо
командовать, не угодно ли в последний раз помириться? Обязанность
секунданта.
Как нарочно Маврикий Николаевич, до сих пор молчавший, но с самого
вчерашнего дня страдавший про себя за свою уступчивость и потворство, вдруг
подхватил мысль Кириллова и тоже заговорил:
- Я совершенно присоединяюсь к словам господина Кириллова... эта мысль,
что нельзя мириться на барьере - есть предрассудок, годный для французов...
Да я и не понимаю обиды, воля ваша, я давно хотел сказать... потому что ведь
предлагаются всякие извинения, не так ли?
Он весь покраснел. Редко случалось ему говорить так много и с таким
волнением.
- Я опять подтверждаю мое предложение представить всевозможные
извинения, - с чрезвычайною поспешностию подхватил Николай Всеволодович.
- Разве это возможно? - неистово вскричал Гаганов, обращаясь к Маврикию
Николаевичу и в исступлении топнув ногой; - объясните вы этому человеку,
если вы секундант, а не враг мой, Маврикий Николаевич (он ткнул пистолетом в
сторону Николая Всеволодовича), - что такие уступки только усиление обиды!
Он не находит возможным от меня обидеться!.. Он позора не находит уйти от
меня с барьера! За кого же он принимает меня после этого, в ваших глазах...
а вы еще мой секундант! Вы только меня раздражаете, чтоб я не попал. - Он
топнул опять ногой, слюня брызгала с его губ.
- Переговоры кончены. Прошу слушать команду! всей силы вскричал
Кириллов.
- Раз! Два! Три!
Со словом три противники направились друг на друга, Гаганов тотчас же
поднял пистолет и на пятом или шестом шаге выстрелил. На секунду
приостановился и, уверившись, что дал промах, быстро подошел к барьеру.
Подошел и Николай Всеволодович, поднял пистолет, но как-то очень высоко и
выстрелил совсем почти не целясь. Затем вынул платок и замотал в него
мизинец правой руки. Тут только увидели, что Артемий Павлович не совсем
промахнулся, но пуля его только скользнула по пальцу, по суставной мякоти,
не тронув кости; вышла ничтожная царапина. Кириллов тотчас же заявил, что
дуэль, если противники не удовлетворены, продолжается.
- Я заявляю, - прохрипел Гаганов (у него пересохло горло), опять
обращаясь к Маврикию Николаевичу, - что этот человек (он ткнул опять в
сторону Ставрогина) выстрелил нарочно на воздух... умышленно... Это опять
обида! Он хочет сделать дуэль невозможною!
- Я имею право стрелять как хочу, лишь бы происходило по правилам, -
твердо заявил Николай Всеволод