цветною нарядною скатертью; на нем горела лампа; по всему полу был разостлан
прекрасный ковер; кровать была отделена длинною, во всю комнату, зеленою
занавесью, и кроме того у стола находилось одно большое мягкое кресло, в
которое однако Марья Тимофеевна не садилась. В углу, как и в прежней
квартире, помещался образ, с зажженною пред ним лампадкой, а на столе
разложены были все те же необходимые вещицы: колода карт, зеркальце,
песенник, даже сдобная булочка. Сверх того явились две книжки с
раскрашенными картинками, одна - выдержки из одного популярного путешествия,
приспособленные для отроческого возраста, другая - сборник легоньких,
нравоучительных и большею частию рыцарских рассказов, предназначенный для
елок и институтов. Был еще альбом разных фотографий. Марья Тимофеевна
конечно ждала гостя, как и предварил капитан; но когда Николай Всеволодович
к ней вошел, она спала, полулежа на диване, склонившись на гарусную подушку.
Гость неслышно притворил за собою дверь и не сходя с места стал
рассматривать спящую.
Капитан прилгнул, сообщая о том, что она сделала туалет. Она была в том
же темненьком платье, как и в воскресенье у Варвары Петровны. Точно так же
были завязаны ее волосы в крошечный узелок на затылке; точно так же обнажена
длинная и сухая шея. Подаренная Варварой Петровной черная шаль лежала,
бережно сложенная, на диване. Попрежнему была она грубо набелена и
нарумянена. Николай Всеволодович не простоял и минуты, она вдруг проснулась,
точно почувствовав его взгляд над собою, открыла глаза и быстро выпрямилась.
Но, должно быть, что-то странное произошло и с гостем: он продолжал стоять
на том же месте у дверей; неподвижно и пронзительным взглядом, безмолвно и
упорно всматривался в ее лицо. Может быть этот взгляд был излишне суров,
может быть в нем выразилось отвращение, даже злорадное наслаждение ее
испугом - если только не померещилось так со сна Марье Тимофеевне; но только
вдруг, после минутного почти ожидания, в лице бедной женщины выразился
совершенный ужас; по нем пробежали судороги, она подняла, сотрясая их, руки
и вдруг заплакала, точь-в-точь как испугавшийся ребенок; еще мгновение, и
она бы закричала. Но гость опомнился; в один миг изменилось его лицо, и он
подошел к столу с самою приветливою и ласковою улыбкой:
- Виноват, напугал я вас, Марья Тимофеевна, нечаянным приходом, со сна,
- проговорил он, протягивая ей руку.
Звуки ласковых слов произвели свое действие, испуг исчез, хотя все еще
она смотрела с боязнию, видимо усиливаясь что-то понять. Боязливо протянула
и руку. Наконец улыбка робко шевельнулась на ее губах.
- Здравствуйте, князь, - прошептала она, как-то странно в него
вглядываясь.
- Должно быть сон дурной видели? - продолжал он все приветливее и
ласковее улыбаться.
- А вы почему узнали, что я про это сон видела?..
И вдруг она опять задрожала и отшатнулась назад, подымая пред собой,
как бы в защиту, руку и приготовляясь опять заплакать.
- Оправьтесь, полноте, чего бояться, неужто вы меня не узнали? -
уговаривал Николай Всеволодович, но на этот раз долго не мог уговорить; она
молча смотрела на него, все с тем же мучительным недоумением, с тяжелою
мыслию в своей бедной голове и все так же усиливаясь до чего-то додуматься.
То потупляла глаза, то вдруг окидывала его быстрым, обхва