сь к столу. До сих пор он говорил как-то двусмысленно, так что
Лебядкин, искусившийся в роли шута, до последнего мгновения все-таки был
капельку неуверен: сердится ли его барин в самом деле или только
подшучивает, имеет ли в самом деле дикую мысль объявить о браке или только
играет? Теперь же необыкновенно строгий вид Николая Всеволодовича до того
был убедителен, что даже озноб пробежал по спине капитана. - Слушайте и
говорите правду, Лебядкин: донесли вы о чем-нибудь или еще нет? Успели вы
что-нибудь в самом деле сделать? Не послали ли какого-нибудь письма по
глупости?
- Нет-с, ничего не успел и... не думал, - неподвижно смотрел капитан.
- Ну, вы лжете, что не думали. Вы в Петербург для того и проситесь.
Если не писали, то не сболтнули ли чего-нибудь кому-нибудь здесь? Говорите
правду, я кое-что слышал.
- В пьяном виде Липутину. Липутин изменник. Я открыл ему сердце, -
прошептал бедный капитан.
- Сердце сердцем, но не надо же быть и дуралеем. Если у вас была мысль,
то держали бы про себя; нынче умные люди молчат, а не разговаривают.
- Николай Всеволодович! - задрожал капитан; - ведь вы сами ни в чем не
участвовали, ведь я не на вас...
- Да уж на дойную свою корову вы бы не посмели доносить.
- Николай Всеволодович, посудите, посудите!.. - и в отчаянии, в слезах,
капитан начал торопливо излагать свою повесть за все четыре года. Это была
глупейшая повесть о дураке, втянувшемся не в свое дело и почти не понимавшем
его важности до самой последней минуты, за пьянством и за гульбой. Он
рассказал, что еще в Петербурге "увлекся спервоначалу, просто по дружбе, как
верный студент, хотя и не будучи студентом", и не зная ничего, "ни в чем
неповинный", разбрасывал разные бумажки на лестницах, оставлял десятками у
дверей, у звонков, засовывал вместо газет, в театр проносил, в шляпы совал,
в карманы пропускал. А потом и деньги стал от них получать, "потому что
средства-то, средства-то мои каковы-с!" В двух губерниях по уездам
разбрасывал "всякую дрянь". - О, Николай Всеволодович, - восклицал он, -
всего более возмущало меня, что это совершенно противно гражданским и
преимущественно отечественным законам! Напечатано вдруг, чтобы выходили с
вилами и чтобы помнили, что кто выйдет поутру бедным, может вечером
воротиться домой богатым, - подумайте-с! Самого содрогание берет, а
разбрасываю. Или вдруг пять-шесть строк ко всей России, ни с того, ни с
сего: "запирайте скорее церкви, уничтожайте бога, нарушайте браки,
уничтожайте права наследства, берите ножи", и только, и чорт знает что
дальше. Вот с этою бумажкой, с пятистрочною-то, я чуть не попался, в полку
офицеры поколотили, да дай бог здоровья, выпустили. А там прошлого года чуть
не захватили, как я пятидесятирублевые французской подделки Короваеву
передал; да слава богу, Короваев как раз пьяный в пруду утонул к тому
времени, и меня не успели изобличить. Здесь у Виргинского провозглашал
свободу социальной жены. В июне месяце опять в -ском уезде разбрасывал.
Говорят, еще заставят... Петр Степанович вдруг дает знать, что я должен
слушаться; давно уже угрожает. Ведь как он в воскресенье тогда поступил со
мной! Николай Всеволодович, я раб, я червь, но не бог, тем только и
отличаюсь от Державина. Но ведь средства-то, средства-то мои каковы! Николай
Всево
Лебядкин, искусившийся в роли шута, до последнего мгновения все-таки был
капельку неуверен: сердится ли его барин в самом деле или только
подшучивает, имеет ли в самом деле дикую мысль объявить о браке или только
играет? Теперь же необыкновенно строгий вид Николая Всеволодовича до того
был убедителен, что даже озноб пробежал по спине капитана. - Слушайте и
говорите правду, Лебядкин: донесли вы о чем-нибудь или еще нет? Успели вы
что-нибудь в самом деле сделать? Не послали ли какого-нибудь письма по
глупости?
- Нет-с, ничего не успел и... не думал, - неподвижно смотрел капитан.
- Ну, вы лжете, что не думали. Вы в Петербург для того и проситесь.
Если не писали, то не сболтнули ли чего-нибудь кому-нибудь здесь? Говорите
правду, я кое-что слышал.
- В пьяном виде Липутину. Липутин изменник. Я открыл ему сердце, -
прошептал бедный капитан.
- Сердце сердцем, но не надо же быть и дуралеем. Если у вас была мысль,
то держали бы про себя; нынче умные люди молчат, а не разговаривают.
- Николай Всеволодович! - задрожал капитан; - ведь вы сами ни в чем не
участвовали, ведь я не на вас...
- Да уж на дойную свою корову вы бы не посмели доносить.
- Николай Всеволодович, посудите, посудите!.. - и в отчаянии, в слезах,
капитан начал торопливо излагать свою повесть за все четыре года. Это была
глупейшая повесть о дураке, втянувшемся не в свое дело и почти не понимавшем
его важности до самой последней минуты, за пьянством и за гульбой. Он
рассказал, что еще в Петербурге "увлекся спервоначалу, просто по дружбе, как
верный студент, хотя и не будучи студентом", и не зная ничего, "ни в чем
неповинный", разбрасывал разные бумажки на лестницах, оставлял десятками у
дверей, у звонков, засовывал вместо газет, в театр проносил, в шляпы совал,
в карманы пропускал. А потом и деньги стал от них получать, "потому что
средства-то, средства-то мои каковы-с!" В двух губерниях по уездам
разбрасывал "всякую дрянь". - О, Николай Всеволодович, - восклицал он, -
всего более возмущало меня, что это совершенно противно гражданским и
преимущественно отечественным законам! Напечатано вдруг, чтобы выходили с
вилами и чтобы помнили, что кто выйдет поутру бедным, может вечером
воротиться домой богатым, - подумайте-с! Самого содрогание берет, а
разбрасываю. Или вдруг пять-шесть строк ко всей России, ни с того, ни с
сего: "запирайте скорее церкви, уничтожайте бога, нарушайте браки,
уничтожайте права наследства, берите ножи", и только, и чорт знает что
дальше. Вот с этою бумажкой, с пятистрочною-то, я чуть не попался, в полку
офицеры поколотили, да дай бог здоровья, выпустили. А там прошлого года чуть
не захватили, как я пятидесятирублевые французской подделки Короваеву
передал; да слава богу, Короваев как раз пьяный в пруду утонул к тому
времени, и меня не успели изобличить. Здесь у Виргинского провозглашал
свободу социальной жены. В июне месяце опять в -ском уезде разбрасывал.
Говорят, еще заставят... Петр Степанович вдруг дает знать, что я должен
слушаться; давно уже угрожает. Ведь как он в воскресенье тогда поступил со
мной! Николай Всеволодович, я раб, я червь, но не бог, тем только и
отличаюсь от Державина. Но ведь средства-то, средства-то мои каковы! Николай
Всево