лодович прослушал все любопытно.
- Многого я вовсе не знал, - сказал он; - разумеется, с вами все могло
случиться... Слушайте, - сказал он, подумав, - если хотите, скажите им, ну,
там кому знаете, что Липутин соврал, и что вы только меня попугать доносом
собирались, полагая, что я тоже скомпрометирован, и чтобы с меня таким
образом больше денег взыскать... Понимаете?
- Николай Всеволодович, голубчик, неужто же мне угрожает такая
опасность? Я только вас и ждал, чтобы вас спросить.
Николай Всеволодович усмехнулся.
- В Петербург вас, конечно, не пустят, хотя б я вам и дал денег на
поездку... а впрочем к Марье Тимофеевне пора, - и он встал со стула.
- Николай Всеволодович, - а как же с Марьей-то Тимофеевной!?
- Да так, как я сказывал.
- Неужто и это правда?
- Вы все не верите?
- Неужели вы меня так и сбросите, как старый изношенный сапог?
- Я посмотрю, - засмеялся Николай Всеволодович, - ну, пустите.
- Не прикажете ли, я на крылечке постою-с... чтобы как-нибудь невзначай
чего не подслушать... потому что комнатки крошечные.
- Это дело; постойте на крыльце. Возьмите зонтик.
- Зонтик, ваш... стоит ли для меня-с? - пересластил капитан.
- Зонтика всякий стоит.
- Разом определяете minimum прав человеческих...
Но он уже лепетал машинально; он слишком был подавлен известиями и
сбился с последнего толку. И однако же, почти тотчас же, как вышел на
крыльцо и распустил над собой зонтик, стала наклевываться в легкомысленной и
плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним
хитрят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его боятся.
"Если лгут и хитрят, то в чем тут именно штука?" скреблось в его
голове. Провозглашение брака ему казалось нелепостью: "Правда, с таким
чудотворцем все сдеется; для зла людям живет. Ну, а если сам боится, с
воскресного-то афронта, да еще так как никогда? Вот и прибежал уверять, что
сам провозгласит, от страха, чтоб я не провозгласил. Эй, не промахнись,
Лебядкин! И к чему приходить ночью, крадучись, когда сам желает огласки? А
если боится, то значит, теперь боится, именно сейчас, именно за эти
несколько дней... Эй, не свернись, Лебядкин!..
"Пугает Петром Степановичем. Ой, жутко, ой, жутко; нет, вот тут так
жутко! И дернуло меня сболтнуть Липутину. Чорт знает, что затевают эти
черти, никогда не мог разобрать. Опять заворочались, как пять лет назад.
Правда, кому бы я донес? "Не написали ли кому по глупости?" Гм. Стало быть,
можно написать, под видом как бы глупости? Уж не совет ли дает? "Вы в
Петербург затем едете". Мошенник, мне только приснилось, а уж он и сон
отгадал! Точно сам подталкивает ехать. Тут две штуки наверно, одна аль
другая: или опять-таки сам боится, потому что накуралесил, или... или ничего
не боится сам, а только подталкивает, чтоб я на них всех донес! Ох жутко,
Лебядкин, ох как бы не промахнуться!.." Он до того задумался, что позабыл и
подслушивать. Впрочем подслушать было трудно; дверь была толстая,
одностворчатая, а говорили очень негромко; доносились какие-то неясные
звуки. Капитан даже плюнул и вышел опять, в задумчивости, посвистать на
крыльцо.
III.
Комната Марьи Тимофеевны была вдвое более той, которую занимал капитан,
и меблирована такою же топорною мебелью; но стол пред диваном был накрыт
- Многого я вовсе не знал, - сказал он; - разумеется, с вами все могло
случиться... Слушайте, - сказал он, подумав, - если хотите, скажите им, ну,
там кому знаете, что Липутин соврал, и что вы только меня попугать доносом
собирались, полагая, что я тоже скомпрометирован, и чтобы с меня таким
образом больше денег взыскать... Понимаете?
- Николай Всеволодович, голубчик, неужто же мне угрожает такая
опасность? Я только вас и ждал, чтобы вас спросить.
Николай Всеволодович усмехнулся.
- В Петербург вас, конечно, не пустят, хотя б я вам и дал денег на
поездку... а впрочем к Марье Тимофеевне пора, - и он встал со стула.
- Николай Всеволодович, - а как же с Марьей-то Тимофеевной!?
- Да так, как я сказывал.
- Неужто и это правда?
- Вы все не верите?
- Неужели вы меня так и сбросите, как старый изношенный сапог?
- Я посмотрю, - засмеялся Николай Всеволодович, - ну, пустите.
- Не прикажете ли, я на крылечке постою-с... чтобы как-нибудь невзначай
чего не подслушать... потому что комнатки крошечные.
- Это дело; постойте на крыльце. Возьмите зонтик.
- Зонтик, ваш... стоит ли для меня-с? - пересластил капитан.
- Зонтика всякий стоит.
- Разом определяете minimum прав человеческих...
Но он уже лепетал машинально; он слишком был подавлен известиями и
сбился с последнего толку. И однако же, почти тотчас же, как вышел на
крыльцо и распустил над собой зонтик, стала наклевываться в легкомысленной и
плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним
хитрят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его боятся.
"Если лгут и хитрят, то в чем тут именно штука?" скреблось в его
голове. Провозглашение брака ему казалось нелепостью: "Правда, с таким
чудотворцем все сдеется; для зла людям живет. Ну, а если сам боится, с
воскресного-то афронта, да еще так как никогда? Вот и прибежал уверять, что
сам провозгласит, от страха, чтоб я не провозгласил. Эй, не промахнись,
Лебядкин! И к чему приходить ночью, крадучись, когда сам желает огласки? А
если боится, то значит, теперь боится, именно сейчас, именно за эти
несколько дней... Эй, не свернись, Лебядкин!..
"Пугает Петром Степановичем. Ой, жутко, ой, жутко; нет, вот тут так
жутко! И дернуло меня сболтнуть Липутину. Чорт знает, что затевают эти
черти, никогда не мог разобрать. Опять заворочались, как пять лет назад.
Правда, кому бы я донес? "Не написали ли кому по глупости?" Гм. Стало быть,
можно написать, под видом как бы глупости? Уж не совет ли дает? "Вы в
Петербург затем едете". Мошенник, мне только приснилось, а уж он и сон
отгадал! Точно сам подталкивает ехать. Тут две штуки наверно, одна аль
другая: или опять-таки сам боится, потому что накуралесил, или... или ничего
не боится сам, а только подталкивает, чтоб я на них всех донес! Ох жутко,
Лебядкин, ох как бы не промахнуться!.." Он до того задумался, что позабыл и
подслушивать. Впрочем подслушать было трудно; дверь была толстая,
одностворчатая, а говорили очень негромко; доносились какие-то неясные
звуки. Капитан даже плюнул и вышел опять, в задумчивости, посвистать на
крыльцо.
III.
Комната Марьи Тимофеевны была вдвое более той, которую занимал капитан,
и меблирована такою же топорною мебелью; но стол пред диваном был накрыт