е не
разобранным, но из которого вытаскивались вещи по мере надобности. Он
вытащил со дна ящик пальмового дерева, внутри отделанный красным бархатом, и
из него вынул пару щегольских, чрезвычайно дорогих пистолетов.
- Есть все: порох, пули, патроны. У меня еще револьвер; постойте.
Он полез опять в чемодан и вытащил другой ящик с шестиствольным
американским револьвером.
- У вас довольно оружия, и очень дорогого.
- Очень. Чрезвычайно.
Бедный, почти нищий, Кириллов, никогда впрочем и не замечавший своей
нищеты, видимо с похвальбой показывал теперь свои оружейные драгоценности,
без сомнения приобретенные с чрезвычайными пожертвованиями.
- Вы все еще в тех же мыслях? - спросил Ставрогин после минутного
молчания и с некоторою осторожностию.
- В тех же, - коротко ответил Кириллов, тотчас же по голосу угадав о
чем спрашивают, и стал убирать со стола оружие.
- Когда же? - еще осторожнее спросил Николай Всеволодович, опять после
некоторого молчания.
Кириллов между тем уложил оба ящика в чемодан и уселся на прежнее
место.
- Это не от меня, как знаете; когда скажут, - пробормотал он, как бы
несколько тяготясь вопросом, но в то же время с видимою готовностию отвечать
на все другие вопросы. На Ставрогина он смотрел не отрываясь, своими черными
глазами без блеску, с каким-то спокойным, но добрым и приветливым чувством.
- Я, конечно, понимаю застрелиться, - начал опять, несколько
нахмурившись Николай Всеволодович, после долгого, трехминутного задумчивого
молчания; - я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль:
Если бы сделать злодейство, или, главное, стыд, то-есть позор, только очень
подлый и... смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут
тысячу лет, и вдруг мысль: "один удар в висок и ничего не будет". Какое дело
тогда до людей, и что они будут плевать тысячу лет, не так ли?
- Вы называете, что это новая мысль? - проговорил Кириллов подумав.
- Я... не называю... когда я подумал однажды, то почувствовал совсем
новую мысль.
- "Мысль почувствовали"? - переговорил Кириллов, - это хорошо. Есть
много мыслей, которые всегда и которые вдруг станут новые. Это верно. Я
много теперь как в первый раз вижу.
- Положим, вы жили на луне, - перебил Ставрогин, не слушая и продолжая
свою мысль, - вы там, положим, сделали, все эти смешные пакости... Вы знаете
наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет,
вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам
дело здесь до всего того, что вы там наделали, и что тамошние будут плевать
на вас тысячу лет, не правда ли?
- Не знаю, - ответил Кириллов, - я на луне не был, - прибавил он без
всякой иронии, единственно для обозначения факта.
- Чей это давеча ребенок?
- Старухина свекровь приехала; нет, сноха... все равно. Три дня. Лежит
больная, с ребенком; по ночам кричит очень, живот. Мать спит, а старуха
приносит; я мячем. Мяч из Гамбурга. Я в Гамбурге купил, чтобы бросать и
ловить: укрепляет спину. Девочка.
- Вы любите детей?
- Люблю, - отозвался Кириллов довольно впрочем равнодушно.
- Стало быть, и жизнь любите?
- Да, люблю и жизнь, а что?
- Если решились застрелиться.
- Что же? Почему вместе? Жизнь особо, а то особо. Жизнь есть, а смерти
нет совсем.
- Вы стали веровать в бу
разобранным, но из которого вытаскивались вещи по мере надобности. Он
вытащил со дна ящик пальмового дерева, внутри отделанный красным бархатом, и
из него вынул пару щегольских, чрезвычайно дорогих пистолетов.
- Есть все: порох, пули, патроны. У меня еще револьвер; постойте.
Он полез опять в чемодан и вытащил другой ящик с шестиствольным
американским револьвером.
- У вас довольно оружия, и очень дорогого.
- Очень. Чрезвычайно.
Бедный, почти нищий, Кириллов, никогда впрочем и не замечавший своей
нищеты, видимо с похвальбой показывал теперь свои оружейные драгоценности,
без сомнения приобретенные с чрезвычайными пожертвованиями.
- Вы все еще в тех же мыслях? - спросил Ставрогин после минутного
молчания и с некоторою осторожностию.
- В тех же, - коротко ответил Кириллов, тотчас же по голосу угадав о
чем спрашивают, и стал убирать со стола оружие.
- Когда же? - еще осторожнее спросил Николай Всеволодович, опять после
некоторого молчания.
Кириллов между тем уложил оба ящика в чемодан и уселся на прежнее
место.
- Это не от меня, как знаете; когда скажут, - пробормотал он, как бы
несколько тяготясь вопросом, но в то же время с видимою готовностию отвечать
на все другие вопросы. На Ставрогина он смотрел не отрываясь, своими черными
глазами без блеску, с каким-то спокойным, но добрым и приветливым чувством.
- Я, конечно, понимаю застрелиться, - начал опять, несколько
нахмурившись Николай Всеволодович, после долгого, трехминутного задумчивого
молчания; - я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль:
Если бы сделать злодейство, или, главное, стыд, то-есть позор, только очень
подлый и... смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут
тысячу лет, и вдруг мысль: "один удар в висок и ничего не будет". Какое дело
тогда до людей, и что они будут плевать тысячу лет, не так ли?
- Вы называете, что это новая мысль? - проговорил Кириллов подумав.
- Я... не называю... когда я подумал однажды, то почувствовал совсем
новую мысль.
- "Мысль почувствовали"? - переговорил Кириллов, - это хорошо. Есть
много мыслей, которые всегда и которые вдруг станут новые. Это верно. Я
много теперь как в первый раз вижу.
- Положим, вы жили на луне, - перебил Ставрогин, не слушая и продолжая
свою мысль, - вы там, положим, сделали, все эти смешные пакости... Вы знаете
наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет,
вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам
дело здесь до всего того, что вы там наделали, и что тамошние будут плевать
на вас тысячу лет, не правда ли?
- Не знаю, - ответил Кириллов, - я на луне не был, - прибавил он без
всякой иронии, единственно для обозначения факта.
- Чей это давеча ребенок?
- Старухина свекровь приехала; нет, сноха... все равно. Три дня. Лежит
больная, с ребенком; по ночам кричит очень, живот. Мать спит, а старуха
приносит; я мячем. Мяч из Гамбурга. Я в Гамбурге купил, чтобы бросать и
ловить: укрепляет спину. Девочка.
- Вы любите детей?
- Люблю, - отозвался Кириллов довольно впрочем равнодушно.
- Стало быть, и жизнь любите?
- Да, люблю и жизнь, а что?
- Если решились застрелиться.
- Что же? Почему вместе? Жизнь особо, а то особо. Жизнь есть, а смерти
нет совсем.
- Вы стали веровать в бу