кул лица его не двинулся, ни малейшего движения во всем теле не
выказалось; брови были все так же сурово сдвинуты. Если бы Варвара Петровна
осталась еще на три минуты, то наверно бы не вынесла подавляющего ощущения
этой летаргической неподвижности и разбудила его. Но он вдруг сам открыл
глаза и, попрежнему не шевелясь, просидел еще минут десять, как бы упорно и
любопытно всматриваясь в какой-то поразивший его предмет в углу комнаты,
хотя там ничего не было ни нового, ни особенного.
Наконец, раздался тихий, густой звук больших стенных часов, пробивших
один раз. С некоторым беспокойством повернул он голову взглянуть на
циферблат, но почти в ту же минуту отворилась задняя дверь, выходившая в
корридор, и показался камердинер Алексей Егорович. Он нес в одной руке
теплое пальто, шарф и шляпу, а в другой серебряную тарелочку, на которой
лежала записка.
- Половина десятого, - возгласил он тихим голосом и, сложив принесенное
платье в углу на стуле, поднес на тарелке записку, маленькую бумажку
незапечатанную, с двумя строчками карандашем. Пробежав эти строки, Николай
Всеволодович тоже взял со стола карандаш, черкнул в конце записки два слова
и положил обратно на тарелку.
- Передать тотчас же как я выйду, и одеваться, - сказал он, вставая с
дивана.
Заметив, что на нем легкий, бархатный пиджак, он подумал и велел подать
себе другой, суконный сюртук, употреблявшийся для более церемонных вечерних
визитов. Наконец одевшись совсем и надев шляпу, он запер дверь, в которую
входила к нему Варвара Петровна, и, вынув из-под преспапье спрятанное
письмо, молча вышел в корридор в сопровождении Алексея Егоровича. Из
корридора вышли на узкую каменную заднюю лестницу и спустились в сени,
выходившие прямо в сад. В углу в сенях стояли припасенные фонарик и большой
зонтик.
- По чрезвычайному дождю грязь по здешним улицам нестерпимая, - доложил
Алексей Егорович в виде отдаленной попытки в последний раз отклонить барина
от путешествия. Но барин, развернув зонтик, молча вышел в темный как погреб,
отсырелый и мокрый старый сад. Ветер шумел и качал вершинами полуобнаженных
деревьев, узенькие песочные дорожки были топки и скользки. Алексей Егорович
шел как был, во фраке и без шляпы, освещая путь шага на три вперед
фонариком.
- Не заметно ли будет? - спросил вдруг Николай Всеволодович.
- Из окошек заметно не будет, окромя того, что заранее все
предусмотрено, - тихо и размеренно ответил слуга.
- Матушка почивает?
- Заперлись по обыкновению последних дней ровно в девять часов и узнать
теперь для них ничего невозможно. В каком часу вас прикажете ожидать? -
прибавил он, осмеливаясь сделать вопрос.
- В час, в половине второго, не позже двух.
- Слушаю-с.
Обойдя извилистыми дорожками весь сад, который оба знали наизусть, они
дошли до каменной садовой ограды и тут в самом углу стены отыскали маленькую
дверцу, выводившую в тесный и глухой переулок, почти всегда запертую, но
ключ от которой оказался теперь в руках Алексея Егоровича.
- Не заскрипела бы дверь? - осведомился опять Николай Всеволодович.
Но Алексей Егорович доложил, что вчера еще смазана маслом, "равно и
сегодня". Он весь уже успел измокнуть. Отперев дверцу, он подал ключ Николаю
Всеволодовичу.
- Если изволили предпринять путь отдаленный, то докладываю, будучи
неувер
выказалось; брови были все так же сурово сдвинуты. Если бы Варвара Петровна
осталась еще на три минуты, то наверно бы не вынесла подавляющего ощущения
этой летаргической неподвижности и разбудила его. Но он вдруг сам открыл
глаза и, попрежнему не шевелясь, просидел еще минут десять, как бы упорно и
любопытно всматриваясь в какой-то поразивший его предмет в углу комнаты,
хотя там ничего не было ни нового, ни особенного.
Наконец, раздался тихий, густой звук больших стенных часов, пробивших
один раз. С некоторым беспокойством повернул он голову взглянуть на
циферблат, но почти в ту же минуту отворилась задняя дверь, выходившая в
корридор, и показался камердинер Алексей Егорович. Он нес в одной руке
теплое пальто, шарф и шляпу, а в другой серебряную тарелочку, на которой
лежала записка.
- Половина десятого, - возгласил он тихим голосом и, сложив принесенное
платье в углу на стуле, поднес на тарелке записку, маленькую бумажку
незапечатанную, с двумя строчками карандашем. Пробежав эти строки, Николай
Всеволодович тоже взял со стола карандаш, черкнул в конце записки два слова
и положил обратно на тарелку.
- Передать тотчас же как я выйду, и одеваться, - сказал он, вставая с
дивана.
Заметив, что на нем легкий, бархатный пиджак, он подумал и велел подать
себе другой, суконный сюртук, употреблявшийся для более церемонных вечерних
визитов. Наконец одевшись совсем и надев шляпу, он запер дверь, в которую
входила к нему Варвара Петровна, и, вынув из-под преспапье спрятанное
письмо, молча вышел в корридор в сопровождении Алексея Егоровича. Из
корридора вышли на узкую каменную заднюю лестницу и спустились в сени,
выходившие прямо в сад. В углу в сенях стояли припасенные фонарик и большой
зонтик.
- По чрезвычайному дождю грязь по здешним улицам нестерпимая, - доложил
Алексей Егорович в виде отдаленной попытки в последний раз отклонить барина
от путешествия. Но барин, развернув зонтик, молча вышел в темный как погреб,
отсырелый и мокрый старый сад. Ветер шумел и качал вершинами полуобнаженных
деревьев, узенькие песочные дорожки были топки и скользки. Алексей Егорович
шел как был, во фраке и без шляпы, освещая путь шага на три вперед
фонариком.
- Не заметно ли будет? - спросил вдруг Николай Всеволодович.
- Из окошек заметно не будет, окромя того, что заранее все
предусмотрено, - тихо и размеренно ответил слуга.
- Матушка почивает?
- Заперлись по обыкновению последних дней ровно в девять часов и узнать
теперь для них ничего невозможно. В каком часу вас прикажете ожидать? -
прибавил он, осмеливаясь сделать вопрос.
- В час, в половине второго, не позже двух.
- Слушаю-с.
Обойдя извилистыми дорожками весь сад, который оба знали наизусть, они
дошли до каменной садовой ограды и тут в самом углу стены отыскали маленькую
дверцу, выводившую в тесный и глухой переулок, почти всегда запертую, но
ключ от которой оказался теперь в руках Алексея Егоровича.
- Не заскрипела бы дверь? - осведомился опять Николай Всеволодович.
Но Алексей Егорович доложил, что вчера еще смазана маслом, "равно и
сегодня". Он весь уже успел измокнуть. Отперев дверцу, он подал ключ Николаю
Всеволодовичу.
- Если изволили предпринять путь отдаленный, то докладываю, будучи
неувер