в тот же почти миг, отдернул свои обе руки назад и скрестил их у себя за
спиной. Он молчал, смотрел на Шатова и бледнел как рубашка. Но странно, взор
его как бы погасал. Через десять секунд глаза его смотрели холодно и - я
убежден, что не лгу - спокойно. Только бледен он был ужасно. Разумеется, я
не знаю, что было внутри человека, я видел снаружи. Мне кажется, если бы был
такой человек, который схватил бы, например, раскаленную докрасна железную
полосу и зажал в руке, с целию измерить свою твердость, и затем, в
продолжение десяти секунд, побеждал бы нестерпимую боль и кончил тем, что ее
победил, то человек этот, кажется мне, вынес бы нечто похожее на то, что
испытал теперь, в эти десять секунд, Николай Всеволодович.
Первый из них опустил глаза Шатов и видимо потому, что принужден был
опустить. Затем медленно повернулся и пошел из комнаты, но вовсе уж не тою
походкой, которою подходил давеча. Он уходил тихо, как-то особенно неуклюже
приподняв сзади плечи, понурив голову и как бы рассуждая о чем-то сам с
собой. Кажется, он что-то шептал. До двери дошел осторожно, ни за что не
зацепив и ничего не опрокинув, дверь же приотворил на маленькую щелочку, так
что пролез в отверстие почти боком. Когда пролезал, то вихор его волос,
стоявший торчком на затылке, был особенно заметен.
Затем, прежде всех криков, раздался один страшный крик. Я видел, как
Лизавета Николаевна схватила было свою мама за плечо, а Маврикия Николаевича
за руку и раза два-три рванула их за собой, увлекая из комнаты, но вдруг
вскрикнула и со всего росту упала на пол в обмороке. До сих пор я как будто
еще слышу, как стукнулась она о ковер затылком.
Конец первой части.
Примечания:
"Век" - петербургский еженедельный журнал Камбек, Лев Логинович -
журналист, редактор-издатель еженедельника "Петербургский вестник"
(1861-1862), неустанный обличитель мелких нелепостей общественной жизни.
фрапировать (фраппировать) - неприятно поражать, изумлять, удивлять.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Ночь.
I.
Прошло восемь дней. Теперь, когда уже все прошло, и я пишу хронику, мы
уже знаем в чем дело; но тогда мы еще ничего не знали, и естественно, что
нам представлялись странными разные вещи. По крайней мере мы со Степаном
Трофимовичем в первое время заперлись и с испугом наблюдали издали. Я-то
кой-куда еще выходил и попрежнему приносил ему разные вести, без чего он и
пробыть не мог.
Нечего и говорить, что по городу пошли самые разнообразные слухи,
то-есть насчет пощечины, обморока Лизаветы Николаевны и прочего случившегося
в то воскресенье. Но удивительно нам было то: через кого это все могло так
скоро и точно выйти наружу? Ни одно из присутствовавших тогда лиц не имело
бы, кажется, ни нужды, ни выгоды нарушить секрет происшедшего. Прислуги
тогда не было; один Лебядкин мог бы что-нибудь разболтать, не столько по
злобе, потому что вышел тогда в крайнем испуге (а страх к врагу уничтожает и
злобу к нему), а единственно по невоздержности. Но Лебядкин, вместе с
сестрицей, на другой же день пропал без вести; в доме Филиппова его не
оказалось, он переехал неизвестно куда и точно сгинул. Шатов, у которого я
хотел было справиться о Марье Тимофеевне, заперся и, кажется, все эти восемь
дней просидел у себя на квартире, даже прервав свои занятия в городе. Меня
он не принял. Я было з
спиной. Он молчал, смотрел на Шатова и бледнел как рубашка. Но странно, взор
его как бы погасал. Через десять секунд глаза его смотрели холодно и - я
убежден, что не лгу - спокойно. Только бледен он был ужасно. Разумеется, я
не знаю, что было внутри человека, я видел снаружи. Мне кажется, если бы был
такой человек, который схватил бы, например, раскаленную докрасна железную
полосу и зажал в руке, с целию измерить свою твердость, и затем, в
продолжение десяти секунд, побеждал бы нестерпимую боль и кончил тем, что ее
победил, то человек этот, кажется мне, вынес бы нечто похожее на то, что
испытал теперь, в эти десять секунд, Николай Всеволодович.
Первый из них опустил глаза Шатов и видимо потому, что принужден был
опустить. Затем медленно повернулся и пошел из комнаты, но вовсе уж не тою
походкой, которою подходил давеча. Он уходил тихо, как-то особенно неуклюже
приподняв сзади плечи, понурив голову и как бы рассуждая о чем-то сам с
собой. Кажется, он что-то шептал. До двери дошел осторожно, ни за что не
зацепив и ничего не опрокинув, дверь же приотворил на маленькую щелочку, так
что пролез в отверстие почти боком. Когда пролезал, то вихор его волос,
стоявший торчком на затылке, был особенно заметен.
Затем, прежде всех криков, раздался один страшный крик. Я видел, как
Лизавета Николаевна схватила было свою мама за плечо, а Маврикия Николаевича
за руку и раза два-три рванула их за собой, увлекая из комнаты, но вдруг
вскрикнула и со всего росту упала на пол в обмороке. До сих пор я как будто
еще слышу, как стукнулась она о ковер затылком.
Конец первой части.
Примечания:
"Век" - петербургский еженедельный журнал Камбек, Лев Логинович -
журналист, редактор-издатель еженедельника "Петербургский вестник"
(1861-1862), неустанный обличитель мелких нелепостей общественной жизни.
фрапировать (фраппировать) - неприятно поражать, изумлять, удивлять.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Ночь.
I.
Прошло восемь дней. Теперь, когда уже все прошло, и я пишу хронику, мы
уже знаем в чем дело; но тогда мы еще ничего не знали, и естественно, что
нам представлялись странными разные вещи. По крайней мере мы со Степаном
Трофимовичем в первое время заперлись и с испугом наблюдали издали. Я-то
кой-куда еще выходил и попрежнему приносил ему разные вести, без чего он и
пробыть не мог.
Нечего и говорить, что по городу пошли самые разнообразные слухи,
то-есть насчет пощечины, обморока Лизаветы Николаевны и прочего случившегося
в то воскресенье. Но удивительно нам было то: через кого это все могло так
скоро и точно выйти наружу? Ни одно из присутствовавших тогда лиц не имело
бы, кажется, ни нужды, ни выгоды нарушить секрет происшедшего. Прислуги
тогда не было; один Лебядкин мог бы что-нибудь разболтать, не столько по
злобе, потому что вышел тогда в крайнем испуге (а страх к врагу уничтожает и
злобу к нему), а единственно по невоздержности. Но Лебядкин, вместе с
сестрицей, на другой же день пропал без вести; в доме Филиппова его не
оказалось, он переехал неизвестно куда и точно сгинул. Шатов, у которого я
хотел было справиться о Марье Тимофеевне, заперся и, кажется, все эти восемь
дней просидел у себя на квартире, даже прервав свои занятия в городе. Меня
он не принял. Я было з