тво нашей губернии смотрят в столице с некоторым особым вниманием.
Повторю, эти слухи только мелькнули и исчезли бесследно, до времени, при
первом появлении Николая Всеволодовича; но замечу, что причиной многих
слухов было отчасти несколько кратких, но злобных слов, неясно и отрывисто
произнесенных в клубе недавно возвратившимся из Петербурга отставным
капитаном гвардии Артемием Павловичем Гагановым, весьма крупным помещиком
нашей губернии и уезда, столичным светским человеком и сыном покойного Павла
Павловича Гаганова, того самого почтенного старшины, с которым Николай
Всеволодович имел, четыре слишком года тому назад, то необычайное по своей
грубости и внезапности столкновение, о котором я уже упоминал прежде, в
начале моего рассказа.
Всем тотчас же стало известно, что Юлия Михайловна сделала Варваре
Петровне чрезвычайный визит, и что у крыльца дома ей объявили, что "по
нездоровью не могут принять". Также и то, что дня через два после своего
визита Юлия Михайловна посылала узнать о здоровье Варвары Петровны
нарочного. Наконец принялась везде "защищать" Варвару Петровну, конечно лишь
в самом высшем смысле, то "есть по возможности в самом неопределенном. Все
же первоначальные торопливые намеки о воскресной истории выслушала строго и
холодно, так что в последующие дни, в ее присутствии, они уже не
возобновлялись. Таким образом и укрепилась везде мысль, что Юлии Михайловне
известна не только вся эта таинственная история, но и весь ее таинственный
смысл до мельчайших подробностей, и не как посторонней, а как соучастнице.
Замечу кстати, что она начала уже приобретать у нас, помаленьку, то высшее
влияние, которого так несомненно добивалась и жаждала, и уже начинала видеть
себя "окруженною". Часть общества признала за нею практический ум и такт...
но об этом после. Ее же покровительством объяснялись отчасти и весьма
быстрые успехи Петра Степановича в нашем обществе, - успехи, особенно
поразившие тогда Степана Трофимовича.
Мы с ним может быть и преувеличивали. Во-первых, Петр Степанович
перезнакомился почти мгновенно со всем городом, в первые же четыре дня после
своего появления. Появился он в воскресенье, а во вторник я уже встретил его
в коляске с Артемием Павловичем Гагановым, человеком гордым, раздражительным
и заносчивым, несмотря на всю его светскость, и с которым, по характеру его,
довольно трудно было ужиться. У губернатора Петр Степанович был тоже принят
прекрасно, до того, что тотчас же стал в положение близкого или так-сказать
обласканного молодого человека; обедал у Юлии Михайловны почти ежедневно.
Познакомился он с нею еще в Швейцарии, но в быстром успехе его в доме его
превосходительства действительно заключалось нечто любопытное. Все-таки он
слыл же когда-то заграничным революционером, правда ли, нет ли, участвовал в
каких-то заграничных изданиях и конгрессах, "что можно даже из газет
доказать", как злобно выразился мне при встрече Алеша Телятников, теперь,
увы, отставной чиновничек, а прежде тоже обласканный молодой человек в доме
старого губернатора. Но тут стоял однако же факт: бывший революционер явился
в любезном отечестве не только без всякого беспокойства, но чуть ли не с
поощрениями; стало быть, ничего, может, и не было. Липутин шепнул мне раз,
что, по слухам, Петр Степанович будто бы где-то принес покаяние и получил
отпущение, н
Повторю, эти слухи только мелькнули и исчезли бесследно, до времени, при
первом появлении Николая Всеволодовича; но замечу, что причиной многих
слухов было отчасти несколько кратких, но злобных слов, неясно и отрывисто
произнесенных в клубе недавно возвратившимся из Петербурга отставным
капитаном гвардии Артемием Павловичем Гагановым, весьма крупным помещиком
нашей губернии и уезда, столичным светским человеком и сыном покойного Павла
Павловича Гаганова, того самого почтенного старшины, с которым Николай
Всеволодович имел, четыре слишком года тому назад, то необычайное по своей
грубости и внезапности столкновение, о котором я уже упоминал прежде, в
начале моего рассказа.
Всем тотчас же стало известно, что Юлия Михайловна сделала Варваре
Петровне чрезвычайный визит, и что у крыльца дома ей объявили, что "по
нездоровью не могут принять". Также и то, что дня через два после своего
визита Юлия Михайловна посылала узнать о здоровье Варвары Петровны
нарочного. Наконец принялась везде "защищать" Варвару Петровну, конечно лишь
в самом высшем смысле, то "есть по возможности в самом неопределенном. Все
же первоначальные торопливые намеки о воскресной истории выслушала строго и
холодно, так что в последующие дни, в ее присутствии, они уже не
возобновлялись. Таким образом и укрепилась везде мысль, что Юлии Михайловне
известна не только вся эта таинственная история, но и весь ее таинственный
смысл до мельчайших подробностей, и не как посторонней, а как соучастнице.
Замечу кстати, что она начала уже приобретать у нас, помаленьку, то высшее
влияние, которого так несомненно добивалась и жаждала, и уже начинала видеть
себя "окруженною". Часть общества признала за нею практический ум и такт...
но об этом после. Ее же покровительством объяснялись отчасти и весьма
быстрые успехи Петра Степановича в нашем обществе, - успехи, особенно
поразившие тогда Степана Трофимовича.
Мы с ним может быть и преувеличивали. Во-первых, Петр Степанович
перезнакомился почти мгновенно со всем городом, в первые же четыре дня после
своего появления. Появился он в воскресенье, а во вторник я уже встретил его
в коляске с Артемием Павловичем Гагановым, человеком гордым, раздражительным
и заносчивым, несмотря на всю его светскость, и с которым, по характеру его,
довольно трудно было ужиться. У губернатора Петр Степанович был тоже принят
прекрасно, до того, что тотчас же стал в положение близкого или так-сказать
обласканного молодого человека; обедал у Юлии Михайловны почти ежедневно.
Познакомился он с нею еще в Швейцарии, но в быстром успехе его в доме его
превосходительства действительно заключалось нечто любопытное. Все-таки он
слыл же когда-то заграничным революционером, правда ли, нет ли, участвовал в
каких-то заграничных изданиях и конгрессах, "что можно даже из газет
доказать", как злобно выразился мне при встрече Алеша Телятников, теперь,
увы, отставной чиновничек, а прежде тоже обласканный молодой человек в доме
старого губернатора. Но тут стоял однако же факт: бывший революционер явился
в любезном отечестве не только без всякого беспокойства, но чуть ли не с
поощрениями; стало быть, ничего, может, и не было. Липутин шепнул мне раз,
что, по слухам, Петр Степанович будто бы где-то принес покаяние и получил
отпущение, н