ашел к нему во вторник и стукнул в дверь. Ответа не
получил, но уверенный, по несомненным данным, что он дома, постучался в
другой раз. Тогда он, соскочив повидимому с постели, подошел крупными шагами
к дверям и крикнул мне во весь голос: "Шатова дома нет". Я с тем и ушел.
Мы со Степаном Трофимовичем, не без страха за смелость предположения,
но обоюдно ободряя друг друга, остановились наконец на одной мысли: мы
решили, что виновником разошедшихся слухов мог быть один только Петр
Степанович, хотя сам он некоторое время спустя, в разговоре с отцом, уверял,
что застал уже историю во всех устах, преимущественно в клубе, и совершенно
известною до мельчайших подробностей губернаторше и ее супругу. Вот что еще
замечательно: на второй же день, в понедельник ввечеру, я встретил Липутина,
и он уже знал все до последнего слова, стало быть, несомненно узнал из
первых.
Многие из дам (и из самых светских) любопытствовали и о "загадочной
хромоножке", так называли Марью Тимофеевну. Нашлись даже пожелавшие
непременно увидать ее лично и познакомиться, так что господа, поспешившие
припрятать Лебядкиных, очевидно поступили и кстати. Но на первом плане
все-таки стоял обморок Лизаветы Николаевны, и этим интересовался "весь
свет", уже по тому одному, что дело прямо касалось Юлии Михайловны как
родственницы Лизаветы Николаевны и ее покровительницы. И чего-чего ни
болтали! Болтовне способствовала и таинственность обстановки: оба дома, были
заперты наглухо; Лизавета Николаевна, как рассказывали, лежала в белой
горячке; то же утверждали и о Николае Всеволодовиче, с отвратительными
подробностями о выбитом будто бы зубе и о распухшей от флюса щеке его.
Говорили даже по уголкам, что у нас может быть будет убийство, что Ставрогин
не таков, чтобы снести такую обиду, и убьет Шатова, но таинственно, как в
корсиканской вендетте. Мысль эта нравилась; но большинство нашей светской
молодежи выслушивало все это с презрением и с видом самого
пренебрежительного равнодушия, разумеется, напускного. Вообще древняя
враждебность нашего общества к Николаю Всеволодовичу обозначилась ярко. Даже
солидные люди стремились обвинить его, хотя и сами не знали в чем. Шепотом
рассказывали, что будто бы он погубил честь Лизаветы Николаевны, и что между
ними была интрига в Швейцарии. Конечно осторожные люди сдерживались, но все
однако же слушали с аппетитом. Были и другие разговоры, но не общие, а
частные, редкие и почти закрытые, чрезвычайно странные и о существовании
которых я упоминаю лишь для предупреждения читателей, единственно в виду
дальнейших событий моего рассказа. Именно: говорили иные, хмуря брови и бог
знает на каком основании, что Николай Всеволодович имеет какое-то особенное
дело в нашей губернии, что он чрез графа К. вошел в Петербурге в какие-то
высшие отношения, что он даже, может быть, служит и чуть ли не снабжен от
кого-то какими-то поручениями. Когда очень уж солидные и сдержанные люди на
этот слух улыбались, благоразумно замечая, что человек, живущий скандалами и
начинающий у нас с флюса, не похож на чиновника, то им шепотом замечали, что
служит он не то чтоб оффициально, а так сказать конфиденциально, и что в
таком случае самою службой требуется, чтобы служащий как можно менее походил
на чиновника. Такое замечание производило эффект; у нас известно было, что
на земс
получил, но уверенный, по несомненным данным, что он дома, постучался в
другой раз. Тогда он, соскочив повидимому с постели, подошел крупными шагами
к дверям и крикнул мне во весь голос: "Шатова дома нет". Я с тем и ушел.
Мы со Степаном Трофимовичем, не без страха за смелость предположения,
но обоюдно ободряя друг друга, остановились наконец на одной мысли: мы
решили, что виновником разошедшихся слухов мог быть один только Петр
Степанович, хотя сам он некоторое время спустя, в разговоре с отцом, уверял,
что застал уже историю во всех устах, преимущественно в клубе, и совершенно
известною до мельчайших подробностей губернаторше и ее супругу. Вот что еще
замечательно: на второй же день, в понедельник ввечеру, я встретил Липутина,
и он уже знал все до последнего слова, стало быть, несомненно узнал из
первых.
Многие из дам (и из самых светских) любопытствовали и о "загадочной
хромоножке", так называли Марью Тимофеевну. Нашлись даже пожелавшие
непременно увидать ее лично и познакомиться, так что господа, поспешившие
припрятать Лебядкиных, очевидно поступили и кстати. Но на первом плане
все-таки стоял обморок Лизаветы Николаевны, и этим интересовался "весь
свет", уже по тому одному, что дело прямо касалось Юлии Михайловны как
родственницы Лизаветы Николаевны и ее покровительницы. И чего-чего ни
болтали! Болтовне способствовала и таинственность обстановки: оба дома, были
заперты наглухо; Лизавета Николаевна, как рассказывали, лежала в белой
горячке; то же утверждали и о Николае Всеволодовиче, с отвратительными
подробностями о выбитом будто бы зубе и о распухшей от флюса щеке его.
Говорили даже по уголкам, что у нас может быть будет убийство, что Ставрогин
не таков, чтобы снести такую обиду, и убьет Шатова, но таинственно, как в
корсиканской вендетте. Мысль эта нравилась; но большинство нашей светской
молодежи выслушивало все это с презрением и с видом самого
пренебрежительного равнодушия, разумеется, напускного. Вообще древняя
враждебность нашего общества к Николаю Всеволодовичу обозначилась ярко. Даже
солидные люди стремились обвинить его, хотя и сами не знали в чем. Шепотом
рассказывали, что будто бы он погубил честь Лизаветы Николаевны, и что между
ними была интрига в Швейцарии. Конечно осторожные люди сдерживались, но все
однако же слушали с аппетитом. Были и другие разговоры, но не общие, а
частные, редкие и почти закрытые, чрезвычайно странные и о существовании
которых я упоминаю лишь для предупреждения читателей, единственно в виду
дальнейших событий моего рассказа. Именно: говорили иные, хмуря брови и бог
знает на каком основании, что Николай Всеволодович имеет какое-то особенное
дело в нашей губернии, что он чрез графа К. вошел в Петербурге в какие-то
высшие отношения, что он даже, может быть, служит и чуть ли не снабжен от
кого-то какими-то поручениями. Когда очень уж солидные и сдержанные люди на
этот слух улыбались, благоразумно замечая, что человек, живущий скандалами и
начинающий у нас с флюса, не похож на чиновника, то им шепотом замечали, что
служит он не то чтоб оффициально, а так сказать конфиденциально, и что в
таком случае самою службой требуется, чтобы служащий как можно менее походил
на чиновника. Такое замечание производило эффект; у нас известно было, что
на земс