чти покровительственно, - что она тотчас же сложила в сердце
своем. Впрочем у ней была и другая весьма важная причина к поездке, именно
возобновление высших связей. Надо было, по возможности, напомнить о себе в
свете, по крайней мере попытаться. Гласным же предлогом к путешествию было
свидание с единственным сыном, оканчивавшим тогда курс наук в петербургском
лицее.
VI.
Они съездили и прожили в Петербурге почти весь зимний сезон. Все,
однако, к Великому посту лопнуло как радужный мыльный пузырь. Мечты
разлетелись, а сумбур не только не выяснился, но стал еще отвратительнее.
Во-первых, высшие связи почти не удались, разве в самом микроскопическом
виде и с унизительными натяжками. Оскорбленная Варвара Петровна бросилась
было всецело в "новые идей" и открыла у себя вечера. Она позвала
литераторов, и к ней их тотчас же привели во множестве. Потом уже приходили
и сами, без приглашения; один приводил другого. Никогда еще она не видывала
таких литераторов. Они были тщеславны до невозможности, но совершенно
открыто, как бы тем исполняя обязанность. Иные (хотя и далеко не все)
являлись даже пьяные, но как бы сознавая в этом особенную, вчера только
открытую красоту. Все они чем-то гордились до странности. На всех лицах было
написано, что они сейчас только открыли какой-то чрезвычайно важный секрет.
Они бранились, вменяя себе это в честь. Довольно трудно было узнать, что
именно они написали; но тут были критики, романисты, драматурги, сатирики,
обличители. Степан Трофимович проник даже в самый высший их круг, туда,
откуда управляли движением. До управляющих было до невероятности высоко, но
его они встретили радушно, хотя конечно никто из них ничего о нем не знал и
не слыхивал кроме того, что он "представляет идею". Он до того маневрировал
около них, что и их зазвал раза два в салон Варвары Петровны, несмотря на
все их олимпийство. Эти были очень серьезны и очень вежливы; держали себя
хорошо; остальные видимо их боялись; но очевидно было, что им некогда.
Явились и две-три прежние литературные знаменитости, случившиеся тогда в
Петербурге и с которыми Варвара Петровна давно уже поддерживала самые
изящные отношения. Но к удивлению ее эти действительные и уже несомненные
знаменитости были тише воды, ниже травы, а иные из них просто льнули ко
всему этому новому сброду и позорно у него заискивали. Сначала Степану
Трофимовичу повезло; за него ухватились и стали его выставлять на публичных
литературных собраниях. Когда он вышел в первый раз на эстраду, в одном из
публичных литературных чтений, в числе читавших, раздались неистовые
рукоплескания, не умолкавшие минут пять. Он со слезами вспоминал об этом
девять лет спустя, - впрочем скорее по художественности своей натуры, чем
изо благодарности, "Клянусь же вам и пари держу", говорил он мне сам (но
только мне и по секрету), "что никто-то изо всей этой публики знать не знал
о мне ровнешенько ничего!" Признание замечательное: стало быть был же в нем
острый ум, если он тогда же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение,
несмотря на все свое упоение; и стало быть не было в нем острого ума, если
он даже девять лет спустя не мог вспомнить о том без ощущения обиды. Его
заставили подписаться под двумя или тремя коллективными протестами (против
чего он и сам не знал); он подписался. Варвару Петровну т
своем. Впрочем у ней была и другая весьма важная причина к поездке, именно
возобновление высших связей. Надо было, по возможности, напомнить о себе в
свете, по крайней мере попытаться. Гласным же предлогом к путешествию было
свидание с единственным сыном, оканчивавшим тогда курс наук в петербургском
лицее.
VI.
Они съездили и прожили в Петербурге почти весь зимний сезон. Все,
однако, к Великому посту лопнуло как радужный мыльный пузырь. Мечты
разлетелись, а сумбур не только не выяснился, но стал еще отвратительнее.
Во-первых, высшие связи почти не удались, разве в самом микроскопическом
виде и с унизительными натяжками. Оскорбленная Варвара Петровна бросилась
было всецело в "новые идей" и открыла у себя вечера. Она позвала
литераторов, и к ней их тотчас же привели во множестве. Потом уже приходили
и сами, без приглашения; один приводил другого. Никогда еще она не видывала
таких литераторов. Они были тщеславны до невозможности, но совершенно
открыто, как бы тем исполняя обязанность. Иные (хотя и далеко не все)
являлись даже пьяные, но как бы сознавая в этом особенную, вчера только
открытую красоту. Все они чем-то гордились до странности. На всех лицах было
написано, что они сейчас только открыли какой-то чрезвычайно важный секрет.
Они бранились, вменяя себе это в честь. Довольно трудно было узнать, что
именно они написали; но тут были критики, романисты, драматурги, сатирики,
обличители. Степан Трофимович проник даже в самый высший их круг, туда,
откуда управляли движением. До управляющих было до невероятности высоко, но
его они встретили радушно, хотя конечно никто из них ничего о нем не знал и
не слыхивал кроме того, что он "представляет идею". Он до того маневрировал
около них, что и их зазвал раза два в салон Варвары Петровны, несмотря на
все их олимпийство. Эти были очень серьезны и очень вежливы; держали себя
хорошо; остальные видимо их боялись; но очевидно было, что им некогда.
Явились и две-три прежние литературные знаменитости, случившиеся тогда в
Петербурге и с которыми Варвара Петровна давно уже поддерживала самые
изящные отношения. Но к удивлению ее эти действительные и уже несомненные
знаменитости были тише воды, ниже травы, а иные из них просто льнули ко
всему этому новому сброду и позорно у него заискивали. Сначала Степану
Трофимовичу повезло; за него ухватились и стали его выставлять на публичных
литературных собраниях. Когда он вышел в первый раз на эстраду, в одном из
публичных литературных чтений, в числе читавших, раздались неистовые
рукоплескания, не умолкавшие минут пять. Он со слезами вспоминал об этом
девять лет спустя, - впрочем скорее по художественности своей натуры, чем
изо благодарности, "Клянусь же вам и пари держу", говорил он мне сам (но
только мне и по секрету), "что никто-то изо всей этой публики знать не знал
о мне ровнешенько ничего!" Признание замечательное: стало быть был же в нем
острый ум, если он тогда же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение,
несмотря на все свое упоение; и стало быть не было в нем острого ума, если
он даже девять лет спустя не мог вспомнить о том без ощущения обиды. Его
заставили подписаться под двумя или тремя коллективными протестами (против
чего он и сам не знал); он подписался. Варвару Петровну т