ания и рисования. Но любопытны в этом не
свойства девочки, а то, что даже и в пятьдесят лет Варвара Петровна
сохраняла эту картинку в числе самых интимных своих драгоценностей, так что
и Степану Трофимовичу может быть только поэтому сочинила несколько похожий
на изображенный на картинке костюм. Но и это конечно мелочь.
В первые годы или точнее в первую половину пребывания у Варвары
Петровны, Степан Трофимович все еще помышлял о каком-то сочинении и каждый
день серьезно собирался его писать. Но во вторую половину он должно быть и
зады позабыл. Все чаще и чаще он говаривал нам: "Кажется, готов к труду,
материалы собраны, и вот не работается! Ничего не делается!" и опускал
голову в унынии. Без сомнения это-то и должно было придать ему еще больше
величия в наших главах, как страдальцу науки; но самому ему хотелось чего-то
другого. "Забыли меня, никому я не нужен!" вырывалось у него не раз. Эта
усиленная хандра особенно овладела им в самом конце пятидесятых годов.
Варвара Петровна поняла наконец, что дело серьезное. Да и не могла она
перенести мысли о том, что друг ее забыт и ненужен. Чтобы развлечь его, а
вместе для подновления славы, она свозила его тогда в Москву, где у ней было
несколько изящных литературных и ученых знакомств; но оказалось, что и
Москва неудовлетворительна.
Тогда было время особенное; наступило что-то новое, очень уж непохожее
на прежнюю тишину, и что-то очень уж странное, но везде ощущаемое, даже в
Скворешниках. Доходили разные слухи- Факты были вообще известны более или
менее, но очевидно было, что кроме фактов явились и какие-то сопровождавшие
их идеи, и главное в чрезмерном количестве. А это-то и смущало: никак
невозможно было примениться и в точности узнать, что именно означали эти
идеи? Варвара Петровна, вследствие женского устройства натуры своей,
непременно хотела подразумевать в них секрет. Она принялась было сама читать
газеты и журналы, заграничные запрещенные издания и даже начавшиеся тогда
прокламации (все это ей доставлялось); но у ней только голова закружилась.
Принялась она писать письма: отвечали ей мало, и чем далее, тем непонятнее.
Степан Трофимович торжественно приглашен был объяснить ей "все эти идеи" раз
навсегда; но объяснениями его она осталась положительно недовольна. Взгляд
Степана Трофимовича на всеобщее движение был в высшей степени высокомерный;
у него все сводилось на то, что он сам забыт и никому ненужен. Наконец и о
нем вспомянули, сначала в заграничных изданиях, как о ссыльном страдальце, и
потом тотчас же в Петербурге, как о бывшей звезде в известном созвездии;
даже сравнивали его почему-то с Радищевым. Затем кто-то напечатал, что он
уже умер, и обещал его некролог. Степан Трофимович мигом воскрес и сильно
приосанился. Все высокомерие его взгляда на современников разом соскочило, и
в нем загорелась мечта: примкнуть к движению и показать свои силы. Варвара
Петровна тотчас же вновь и во все уверовала и ужасно засуетилась. Решено
было ехать в Петербург без малейшего отлагательства, разузнать все на деле,
вникнуть лично и, если возможно, войти в новую деятельность всецело и
нераздельно. Между прочим она объявила, что готова основать свой журнал и
посвятить ему отныне всю свою жизнь. Увидав, что дошло даже до этого, Степан
Трофимович стал еще высокомернее, в дороге же начал относиться к Варваре
Петровне по
свойства девочки, а то, что даже и в пятьдесят лет Варвара Петровна
сохраняла эту картинку в числе самых интимных своих драгоценностей, так что
и Степану Трофимовичу может быть только поэтому сочинила несколько похожий
на изображенный на картинке костюм. Но и это конечно мелочь.
В первые годы или точнее в первую половину пребывания у Варвары
Петровны, Степан Трофимович все еще помышлял о каком-то сочинении и каждый
день серьезно собирался его писать. Но во вторую половину он должно быть и
зады позабыл. Все чаще и чаще он говаривал нам: "Кажется, готов к труду,
материалы собраны, и вот не работается! Ничего не делается!" и опускал
голову в унынии. Без сомнения это-то и должно было придать ему еще больше
величия в наших главах, как страдальцу науки; но самому ему хотелось чего-то
другого. "Забыли меня, никому я не нужен!" вырывалось у него не раз. Эта
усиленная хандра особенно овладела им в самом конце пятидесятых годов.
Варвара Петровна поняла наконец, что дело серьезное. Да и не могла она
перенести мысли о том, что друг ее забыт и ненужен. Чтобы развлечь его, а
вместе для подновления славы, она свозила его тогда в Москву, где у ней было
несколько изящных литературных и ученых знакомств; но оказалось, что и
Москва неудовлетворительна.
Тогда было время особенное; наступило что-то новое, очень уж непохожее
на прежнюю тишину, и что-то очень уж странное, но везде ощущаемое, даже в
Скворешниках. Доходили разные слухи- Факты были вообще известны более или
менее, но очевидно было, что кроме фактов явились и какие-то сопровождавшие
их идеи, и главное в чрезмерном количестве. А это-то и смущало: никак
невозможно было примениться и в точности узнать, что именно означали эти
идеи? Варвара Петровна, вследствие женского устройства натуры своей,
непременно хотела подразумевать в них секрет. Она принялась было сама читать
газеты и журналы, заграничные запрещенные издания и даже начавшиеся тогда
прокламации (все это ей доставлялось); но у ней только голова закружилась.
Принялась она писать письма: отвечали ей мало, и чем далее, тем непонятнее.
Степан Трофимович торжественно приглашен был объяснить ей "все эти идеи" раз
навсегда; но объяснениями его она осталась положительно недовольна. Взгляд
Степана Трофимовича на всеобщее движение был в высшей степени высокомерный;
у него все сводилось на то, что он сам забыт и никому ненужен. Наконец и о
нем вспомянули, сначала в заграничных изданиях, как о ссыльном страдальце, и
потом тотчас же в Петербурге, как о бывшей звезде в известном созвездии;
даже сравнивали его почему-то с Радищевым. Затем кто-то напечатал, что он
уже умер, и обещал его некролог. Степан Трофимович мигом воскрес и сильно
приосанился. Все высокомерие его взгляда на современников разом соскочило, и
в нем загорелась мечта: примкнуть к движению и показать свои силы. Варвара
Петровна тотчас же вновь и во все уверовала и ужасно засуетилась. Решено
было ехать в Петербург без малейшего отлагательства, разузнать все на деле,
вникнуть лично и, если возможно, войти в новую деятельность всецело и
нераздельно. Между прочим она объявила, что готова основать свой журнал и
посвятить ему отныне всю свою жизнь. Увидав, что дошло даже до этого, Степан
Трофимович стал еще высокомернее, в дороге же начал относиться к Варваре
Петровне по